Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Всё казалось очевидным.
Слишком очевидным.
— А куда ему ещё было деваться? — наконец ответил он. — Там машины стояли в ряд, как коровы в стойлах. Я бы тоже так прошёлся.
Младший лейтенант некоторое время молчал.
Лёха сам услышал, как двусмысленно это прозвучало.
— Ну… если бы был немцем, — поправился он. — И сволочью изрядной.
Краснофлотец Липскеров прыснул.
Младший лейтенант не засмеялся. Он всё ещё смотрел на Хренова с каким-то новым выражением.
Хренов пожал плечами.
— Очень позавтракать хотелось.
Катер снова подходил к ним, и теперь его старшина уже не ограничивался акустическим воздействием, а дополнял его жестами.
— Вот сейчас, — предупредил наблюдательный Федя, — вас будут благодарить лично.
Катер ткнулся к борту, и старшина, не дожидаясь окончательной швартовки, полез к Лёхе. По выражению его лица было понятно, что благодарность действительно намечалась личная и, возможно, с применением рук.
— Ты совсем охренел⁈ — начал он ещё с полпути. — Чуть нас не перевернул!
Лёха дождался, пока тот окажется поближе, и совершенно серьёзно протянул ему руку.
— Спасибо, старшина. Отлично конец сбросили.
Тот машинально пожал руку и на секунду сбился.
— Какой ещё, мать твою, спасибо⁈
Лёха молча кивнул туда, где совсем рядом с их прежним местом продолжал гореть соседний «амбарчик».
Старшина проследил за его взглядом, помолчал и заметно сбавил тон.
— Предупредил бы…
Соседний МБР продолжал догорать на воде, окончательно подтверждая ещё одно давно назревавшее подозрение насчёт «баржи с крылышками».
Летала она медленно.
Зато горела, зараза, исключительно быстро.
Вечером двадцать второго августа Лёха добрался до радиоприёмника как раз к сводке Совинформбюро, которая превратила красный уголок в место всеобщего притяжения.
Туда стянулись почти все, кто в этот момент не был на дежурстве, не возился с самолётами и не спал после вылета. Голос Левитана слушали молча, мрачно, изредка переглядывались.
Новости оказались в целом обнадёживающими. За два месяца войны немцы успели потерять больше двух миллионов человек, десять тысяч орудий и семь тысяч двести самолётов. Советская авиация, правда, тоже недосчиталась четырёх с половиной тысяч машин, но на фоне немцев это выглядело почти неизбежными расходами.
Лёха немного посчитал в уме и пришёл к выводу, что при таких темпах у Гитлера очень скоро должны закончиться сначала танки и самолёты, потом солдаты, а затем и немцы вообще.
Почему-то эта перспектива его не успокоила.
Если бы Хренова спросили, откуда у него подобные сомнения, он ответил бы предельно честно — жопой чувствую.
Количество сбитых немецких самолётов заставило Лёху задуматься.
Лично он из того, что помнил, мог с полной уверенностью поручиться только за один вражеский самолёт. И тот, строго говоря, был финским.
А вот свои почему-то попадались ему на глаза куда чаще. Он вспомнил сбитый над Гробиней истребитель, недавно сгоревший МБР, несколько машин, потерянных соседней пятнадцатой эскадрильей, разговоры на Ханко и Кагуле.
Когда передача закончилась, расходиться почему-то никто не спешил. Люди ещё постояли у радио, будто надеялись, что следом сообщат что-нибудь.
Комиссар где-то раздобыл маленькие красные флажки, и карта в красном уголке быстро превратилась в точку притяжения людей. После каждой сводки вокруг неё собирались, один-два флажка перекалывали на новое место, отмечая, где теперь шли бои.
Кингисепп оказался почти у самого Ленинграда. Новгород тоже оказался неприятно близко. Смоленск торчал на полпути к Москве, а возле Одессы красный флажок сидел у самого Чёрного моря.
Лёха постоял перед картой вместе со всеми и неожиданно понял, что именно она действует на людей сильнее любых слов из репродуктора.
Сводка закончилась, а флажки остались.
Он вдохнул и пошёл на ужин.
Деревянная конструкция «амбарчика» стала интересовать Лёху заметно сильнее.
Кто придумал строить боевой самолёт в виде здоровенного деревянного корыта, Лёха не знал. Позже выяснилось, что получилось почти по принципу «я тебя слепила из того, что было». Дефицитный дюраль в начале тридцатых берегли для тяжёлых бомбардировщиков, поэтому морской разведчик Бериева соорудили в основном из ясеня, сосны, клея и берёзовой фанеры.
Получилось, надо признать, вполне разумно. Самолёт был дешёвым, крепким, легко ремонтировался прямо в части и даже неплохо летал.
Правда, за сэкономленный дюраль потом расплачивалась техническая служба.
Очень быстро Лёха выяснил, что слетать на задание и благополучно вернуться было только прелюдией к основному развлечению.
После этого самолёт следовало быстро вытащить из воды.
Под лодку заводили две тележки, после чего несколько человек, по колено в воде и с выражениями, совершенно не предусмотренными уставом, вытаскивали четырёхтонный «амбарчик» на берег.
И вот уже там деревянная конструкция начинала напоминать, почему дюраль всё-таки придумали не зря.
Деревянный «амбарчик» после каждого купания начинал жрать материалы с аппетитом, которому позавидовал бы собственный экипаж. Ему требовались фанера, полотно, эмалит, краска, а днище после ремонтов щедро мазали кузбасслаком — чёрной битумной дрянью, без которой самолёт почему-то быстро начинал превращаться обратно в исходные материалы.
А потом начиналось самое интересное.
Его сушили.
Жгли костры, грели песок, засыпали его в мешки и обкладывали днище. Ставили лампы.
После завтрака выяснилось, что на этом участие экипажа в судьбе самолёта не закончилось. Свободных рук у техников не хватало, поэтому Хренова вместе с экипажем и ещё несколькими краснофлотцами на пару часов командировали им в помощь.
Один из техников встретил пополнение с заметным удовлетворением.
— Приветствуем в команде поджигателей, насыпателей и несунов. Вон костёр, вон песок, вон мешки. Ошибиться трудно.
Лёхе название понравилось.
Поначалу работа тоже показалась не самой страшной. Песок грели, засыпали в мешки и тащили к самолёту.
Минут через сорок Хренов перестал шутить.
Через час перестал улыбаться.
К полутора часам он начал понимать устройство процесса во всей его первозданной красоте.
Главным рабочим органом системы оказался краснофлотец.
Горячий песок краснофлотец нёс от костра к самолёту. Остывший песок другой краснофлотец нёс от самолёта обратно к костру. Там его снова грели, засыпали в мешок и вручали следующему участнику непрерывного производственного цикла.
Один мешок по дороге порвался. Горячий песок щедро рассыпался по сапогам несущего, после чего технологический процесс на некоторое время обогатился выражениями, которые наверняка значительно ускоряли сушку, но в техническое описание МБР-2 почему-то не вошли.
Лёха помог собрать рассыпавшееся, взвалил на плечо очередной мешок и впервые задумался, что они, собственно, таскают туда-сюда вовсе не песок.
Они таскали тепло.
Причём самым дорогим и неудобным транспортом из всех возможных — живыми людьми.
К концу второго часа он уже с искренним интересом пытался подсчитать, сколько человеко-дней советская морская авиация ежегодно тратит исключительно на перенос горячего песка туда и обратно.
Очередной мешок он всё-таки донёс, уложил на место и выпрямился.
— Шмелёв где?
Техник подозрительно на него покосился.
— В штабе вроде.
— Отлично. Значит, сейчас мы узнаем, действительно ли победа над Германией требует такого количества песка.
На этот раз его никто не остановил. За два часа работы Лёха успел не только натаскаться мешков с горячим песком, но и основательно заинтересоваться всей организацией процесса. Сначала появился один вопрос. Потом второй. Через десять минут их стало столько, что ближайший техник посоветовал ему не мучить личный состав и идти сразу к помпотеху Шмелёву.
Совет показался разумным. Тем более что к этому моменту технический состав, кажется, уже был готов лично проводить Хренова до штаба.
