Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор
— Скажу после.
— Когда поздно будет возражать?
— Когда будет что показывать.
Байдары мягко отошли от берега. За спиной гасли огни Ново-Архангельска. Впереди нас ждали чёрное море, чужой остров и люди, который пока ещё считали себя хозяевами побережья. Разведка закончилась, дальше начиналась та часть, за которую в девяностые пришлось бы объясняться перед милицией, прокуратурой и конкурирующей братвой.
До острова дошли затемно.
Вёсла обмотали тряпьём, чтобы не стучали о борта, порох спрятали в сивучьи мешки. Люди молчали. Даже самые разговорчивые вдруг вспомнили, что язык — орган нежный и перед стрельбой совершенно необязательный.
Перед серьёзной стрелкой в девяностые было так же. В машине пахло табаком и оружейной смазкой, все смотрели в окна и делали вид, будто едут обсуждать аренду склада.
Тыгак вёл нас между чёрными островками, то и дело поднимая ладонь, чтобы остановить гребцов. В этот момент вокруг слышались только плеск воды и тяжёлое дыхание людей. Большие байдары мы спрятали за мысом и двинулись к ловушке пешком по берегу.
Все разошлись по своим местам: Тыгак увёл алеутов к будущей стоянке баты, Мезенцев с пятью промышленниками лёг выше тропы, со мной по-прежнему оставались стрелки.
Я устроился за выворотнем. Под локтем мокрый мох, за воротник капала вода. Штуцер лежал на корне. Кремень проверил трижды.
Ждали долго, так что пальцы начали мёрзнуть. Один из людей рядом давился кашлем, зажав рот рукавом. Другой едва слышно шептал молитву, причём всё время перескакивал с Богородицы на Николая Угодника. Видимо, решил распределить риски между несколькими ведомствами.
Вода дошла до большого камня, и Тыгак показал условный знак: пора. Все замерли в ожидании. Пальцы на спусковых крючках побелели от холода, но ни один не убрал руки. Я окинул взглядом напряженные лица, н. В прошлой жизни приходилось участвовать и не в таких передрягах.
Интересно, что сказали бы ребята из 90-х, увидев эту картину: вместо тонированных машин — байдарки, вместо гаражей и складов — холодный берег и тлинкиты за мысом.
Вскоре из-за мыса донёсся плеск весел, показался резной нос, а за ним — длинный тяжелый корпус баты.
Глава 17
Вражеская бата уверенно шла к берегу. Вскинув штуцер, я через прицел пересчитал противников. Всего было одиннадцать воинов: трое с ружьями, остальные с луками, копьями и ножами. Гребли слаженно, без суеты — шли, как к себе домой, и, очевидно, подвоха не ждали.
Илюк, лежавший в двух шагах, едва заметно подался назад. Замечательно, бой ещё не начался, а моё воинство уже пятится. Да уж, вояки из алеутов те ещё.
Наконец, бата колошей ткнулась носом в гальку, и двое тлинкитов спрыгнули в воду, чтобы подтянули её выше на берег. Тем временем остальные разобрали корзины и растянулись вдоль берега: часть двинулась к ловушке, двое остались у лодки, один — с ружьём — неторопливо оглядел взглядом опушку.
Я держал его на мушке, но пока не стрелял. Тыгак со своей группой ещё пробирался вдоль кромки леса. Начни мы сейчас — тлинкиты одним рывком столкнули бы бату на глубину, и поминай как звали. К тому же дырявить шальной пулей лодку, которую я собирался забрать себе, было бы просто глупо.
Наконец шестеро отошли к плетёным корзинам: один полез в воду, двое принялись выбирать рыбу. Теперь между ними и лодкой открылся пустой прогал.
И тут старший что-то заметил. Он замер, присел, тронул пальцами примятый мох и поднял голову, посмотрев прямо в нашу сторону.
Дальше ждать было нельзя.
Я прижал щёку к прикладу и посмотрел на него в прицел. Тлинкит оказался так близко, что я мог разглядеть его мокрые чёрные волосы, красную полосу на скулах, бахрому шерстяного одеяла с английской каймой, кожаную сумку с зарядами. Мои пальцы уже тянулись к курку.
Плавно отжав спуск, я выстрелил.
Отдача сбила прицел, дым закрыл берег. Когда ветер разогнал белое облако дыма, черноволосый уже лежал без движения на кольях рыбной загородки.
Грохнул общий залп.
Одно ружьё дало осечку, другое плюнуло пулей в верхушки елей. Зато у корзин рухнули двое, ещё один сел на землю, зажимая живот. Картечь прошлась по тем, кто кинулся к лодке.
Берег заволокло дымом.
— Вперёд!
Ответные выстрели ждать не пришлось — из-за корзин сверкнула вспышка. Гаврила дёрнулся и повалился на бок, я заметил побагровевший от крови рукав у плеча.
Как оказалось, я тоже был желанной мишенью — мимо со свистом пролетела стрела, впившись в корень дерева у самого моего лица, и мелко задрожала — будто злилась, что промахнулась.
Со стороны тропы выстрелило ружьё Мезенцева — в той стороне раздались крики. Значит, путь в лес был отрезан.
У баты уже шла своя война.
Двое лодочников столкнули нос с гальки. Один подхватил копьё и пошёл на Илюка. Тот попятился, запнулся о камень, но устоял, Тлинкит почуял слабину и рванул вперёд. В последний миг Илюк ушёл вбок, перехватил обеими руками древко и навалился на него всем телом. Они сцепились. Вовремя подоспевший Тыгак ударил тлинкита под колено, и тот рухнул на гальку.
Добивать врага Илюк не стал. Тлинкит отпихнул ногой копьё, кинулся к воде, первым вцепился в высокий борт баты и закричал своим.
Алеуты рванули следом.
Одного лодочника сбили прикладами, второго прижали к земле и скрутили. Теперь между тлинкитами и морем стояли люди, которые ещё утром боялись этой лодки как огня.
Трое воинов попытались прорваться к берегу. Один метнул копьё — оно свистнуло над головой алеута и с треском вошло в борт.
— Лодку не портить! — заорал я.
Да уж, очень своевременное распоряжение. Кругом резали друг друга, а меня заботила сохранность новой собственности. Однако это было единственным на поле боя, что я мог проконтролировать.
Штуцер был разряжен. Отбросив его в мох, я выхватил «Лепаж» и выстрелил высокому тлинкиту в бок. Едва не успев добежать до баты, он после выстрела сделал ещё шаг и ткнулся в гальку у самого носа лодки.
Из дыма показались люди Мезенцева, несколько наших уже перезаряжали ружья. Значит, тропа осталась за нами.
Оставшиеся тлинкиты увидели связанную пару у лодки, мёртвых у ловушки и направленные на них стволы. Один ещё держал лук, другой пытался загнать заряд в ружьё.
Свирепо вращая глазами, Тыгак выкрикнул несколько гортанных слов. Я не понял ни одного, но смысл был понятен каждому: оружие на землю — останетесь живы. Раненый лучник первым разжал пальцы. Лук упал в грязь, следом за ним полетел нож. Последний стрелок посмотрел на незаряженное ружьё, на нас — и положил его на камни.
Пятеро лежали мёртвыми. Шестеро остались живы: двое были ранены, двоих скрутили у баты, ещё двое сдались сами. Пленных связали одной верёвкой. Один алеут уже присел над убитым и потянулся ножом к волосам.
— Не трогать!
Он недовольно обернулся.
— За этого я платить не буду. Иди ищи Котлеана.
Нож исчез.
Гаврилу перевернули на спину. Пуля прошла плечо навылет, однако кость, к счастью, была не задета. Мезенцев, пользуясь народным методом, плеснул на рану ромом.
Гаврила заорал так, что с берега подлетели чайки.
— Жить будешь, — сообщил Фрол.
— После твоего лечения — не уверен.
Его перевязали и уложили в нашу байдару.
Трофеи вышли знатные: три ружья, луки, копья, ножи, корзины с рыбой и большая исправная бата. Я прошёлся вдоль борта: широкое днище, высокий нос, места для гребцов. Фальконет сюда просился сам.
Лодку ещё не довезли до дома, а я уже вовсю представлял, как перестрою её в боевую. Вечная история: не успеешь оформить новую собственность, как руки чешутся её улучшить.
Пленных усадили на дно, а лодкой управляли алеуты. Илюк встал к кормовому веслу — сперва он дёргал им неуверенно, потом поймал ход и начал коротко покрикивать на гребцов.
Первой в бухту Ново-Архангельска вошла трофейная бата.
На берегу закричали женщины, дети побежали вдоль воды, а промышленные побросали работу и потянулись к пристани.
