Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор

Кусков встретил нас без улыбки.

— Александр Андреевич вас ждёт.

— Он уже знает?

— Пока только догадывается. Но уже очень сердит.

Вокруг баты тем временем собиралась толпа. Каждый участник похода уже излагал собственную версию боя, понемногу умножая число лично побеждённых врагов. Победа ударила людям в голову быстрее рома. К вечеру одиннадцать тлинкитов обещали превратиться самое малое в полсотни.

Следующим утром меня разбудил мощный, густой, с переборами и загибами поток русского мата. Нападение тлинклитов? Пожар? Англичане?

Перебирая в сонной голове все возможные варианты, я поднялся и выглянул в окно. Всё оказалось куда проще: у соседнего дома рабочие таскали мебель.

Натянув халат, сунув ноги в меховые туфли и прихватив с печи кружку горячего пойла, похожего на какой-то отвар, я вышел на крыльцо. После вчерашней стрельбы хотелось провести утро спокойно: в тепле, с олениной и без людей, имеющих право отдавать мне приказы.

Однако, как это часто бывает, судьба распорядилась иначе.

Кусков руководил разгрузкой. С галеры несли постель, стол, оружейный ящик и кипы бумаг. Посреди всего этого действа стоял Архипыч с таким лицом, будто к нам подселяли не правителя Русской Америки, а средних размеров татарскую орду.

— Александр Андреевич переезжать изволят, — сообщил он. — Море штормит, на галере ему с раненой рукой тяжко. Теперь, батюшка-граф, начальство у вас под боком.

Прекрасно. Дом строили для укрепления колонии, а получили круглосуточный надзор.

Баранов оказался лёгок на помине — вышел из-за угла, придерживая подвязанную руку. Выглядел он скверно: серое лицо, мокрый кафтан, уставшие глаза, которыми смотрел на меня недовольно.

— Вот, переезжаю. Благо вашими с Кусковым стараниями дом готов, — степенно произнес он. — Принимайте соседа, граф.

— Рад безмерно. Теперь, ежели стану нарушать ваши распоряжения, далеко ходить с докладом не придётся.

— О том и речь!

Прежде чем идти внутрь, он глянул в сторону пристани. Возле захваченной баты толпился народ: алеуты щупали борта, промышленные примерялись к трофейным ружьям, а двое незнакомых мне бородачей уже просились в следующий поход.

Вчера охотников приходилось собирать по одному, а сегодня они являлись сами — с оружием и желанием кого-нибудь убить. В девяностые это называлось расширением штата.

— Вчера у нас была охотничья партия, — заметил Баранов. — Сегодня, гляжу, уже войско.

— Пока только заготовка. Половину ружей опасно давать людям.

— Вот это меня и успокаивает. Пройдемте-ка ко мне!

Мы зашли внутрь. В новом доме пахло сырой древесиной и дымом. Сундуки ещё не распаковали, бумаги кучами лежали прямо на столе, в углу стояли три ружья. Печь вот-вот начинала разгораться.

Баранов опустился на лавку, поморщился и указал мне на другую. Кусков остался у двери.

— Наслышан я о ваших подвигах. Спору нет, сделано лихо, — начал правитель. — Бату взяли, людей не потеряли. Алеуты теперь знают, что тлинкитов можно бить.

— Я старался.

— Перестарались. Почему напали без дозволения?

Ну, начинается.

— Тлинкиты должны были уйти с Ситки. Вместо этого явились вооружённой партией и продолжили хозяйничать на наших берегах — я просто сократил их численность.

— Пятеро теперь точно никуда не уйдут. Ещё шестеро едят мой хлеб.

— Зато новая лодка ест мало.

Кусков отвернулся, пряча кашель. Баранов оставался серьёзен.

— Вы видите один удачный бой. Я же вижу недостроенное поселение, пустые склады, больных людей и несколько тлинклитских кланов, которые могут разом вспомнить о родстве. «Нева» ушла, стены у нас не готовы. Соберут они три сотни воинов — и вашей новой лодкой мы разве что заткнём брешь в частоколе.

— Если оставить им ловушки, они спокойно прокормят три сотни воинов.

— Знаю.

— Тогда надо отнимать промыслы.

— Не надо.

Сказано было тихо, без напора, но так, что даже печь затрещала потише.

— Одна засада ещё сойдёт за урок, — продолжил Баранов. — Вторая — станет войной. Вы рисковали двадцатью людьми, а я по вашей милости теперь рискую всем Ново-Архангельском.

— Зато первый урок они усвоили прекрасно.

— Вы всё верно рассчитали, Фёдор Иванович. Кроме одного. Решать, когда Компания начинает войну, будете не вы. Больше тлинкитов не стрелять.

— Даже если явятся сюда?

— Нападут — защищайтесь. Но никаких засад, ловушек и новых смертоубийств. Это приказ.

— Приказ понял, Александр Андреевич.

Он помрачнел ещё сильнее.

— Отчего мне от вашего согласия еще тревожнее, чем от споров?

— Это все от недостатка доверия к молодому поколению. Смотрите на вещи шире, Александр Андреич!

— Не играйте словами, граф.

— Помилуйте. Я этим живу!

И, нижайше поклонившись Баранову, я отправился к себе.

Пленных Баранов велел нам держать под охраной, не калечить и кормить. Допросить — позже, через толмача. Разумеется, отпускать он никого не собирался: для обмена живой тлинкит куда полезнее мёртвого.

Во дворе меня уже ждали Тыгак, Мезенцев и Илюк. За ними топтались новые охотники. Тыгак махнул в сторону моря.

— Остров. Ловушка. Много рыба.

— Он её ещё в прошлый раз приметил на соседнем острове, — пояснил Фрол. — Следов там достаточно, а вот кто ходит — толком не разглядели.

К полудню мы уже отходили от берега.

Конечно, я прекрасно помнил указание Баранова. Но помилуйте, называть это нападением было бы верхом несправедливости! Нападение предполагает злой умысел, а у меня имелись исключительно хозяйственные цели: изъять незаконный промысел, прервать снабжение противника и задержать владельцев до выяснения обстоятельств.

В девяностые ради таких формулировок люди держали юристов, прокуроров и отдельный конверт для судьи. Здесь же я обходился Мезенцевым.

— Александр Андреевич ведь прямо запретил нападать, — напомнил он, устраиваясь в бате.

— Нападать на тлинкитов.

— А мы куда идём?

— Рыбу ловить. Там чьи-то ловушки стоят, а нам нужен провиант. А если там окажутся тлинкиты… ну, будем считать, что они сами напросились!

Фрол покачал головой.

— Когда-нибудь, Фёдор Иванович, вас за буйство повесят.

— Вздор! Вешают за шею, а не за буйство! Если за буйство вешать — оно у меня, хоть и здоровенное, все одно не выдержит!

Все громко захохотали, и больше к этому вопросу не возвращались.

В этот раз за вёсла снова сели алеуты. Илюк совсем освоился и стоял у кормы с таким видом, будто трофейная бата досталась ему в наследство от прадеда. Вчера он боялся подойти к её борту, а нынче покрикивал на гребцов и морщился, когда кто-нибудь сбивался с ритма.

Соседний остров лежал недалеко от нас, и мы уже могли различать местность — серый берег, полностью покрытый еловым лесом, вдоль которого выделялись изгибы узкой бухты. Ловушка оказалась крупнее прежней: в длинных плетёных стенах корзины уже билась рыба. Серебристые спины заполоняли мелководье, чайки с дикими криками кружили над устьем, готовые присвоить весь улов себе.

Я с трудом пробрался вдоль плетёной стены, увязая сапогами в мокром песке.

— Вот это уже промысел, — пробормотал я под нос.

За один отлив здесь набиралось больше рыбы, чем мы добывали за несколько дней охоты. Котлеан мог терять людей, ружья и лодки, но океан исправно кормил его воинов.

Надо бы уничтожить его снабженца.

Лодки мы спрятали за мысом. Мезенцев с пятью промышленными перекрыл тропу. Тыгак, Илюк и алеуты залегли ближе к берегу. Как и в прошлый раз, компанию мне составляли лучшие стрелки.

— Без команды не палить, — предупредил я. — Брать больше живыми. Ловушку не ломать, рыбу уже можете считать моей.

— Компанейской, — поправил Мезенцев.

— Фрол, не порть хорошее дело своей мелочностью!

Ждали недолго.

В лесу затрещали ветви, сквозь которые показалось много людей. Мои войны взвели курки.

Первым показался долговязый подросток с коротким копьём. Он оглядел бухту и уверенно шагнул к воде.