Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим
Он замер.
В отделении, где в прошлый раз лежал тот самый тонкий инструмент, которым, по словам Замятина, он делал тончайшие манипуляции на мозге в пору своей хирургической карьеры, было пусто. Иван Павлович хорошо его запомнил — длинное, тонкое, острейшее шило с рукоятью из слоновой кости и тонкой гравировкой. Замятин тогда сказал, что заказывал его у местного умельца специально для работы с мозгом.
Сейчас этого инструмента не было.
Он обвёл лучом соседние отделения, заглянул на нижние полки, поднял глаза на верхние. Нигде. Только пустое место, обтянутое тёмным бархатом, где ещё недавно лежало то самое тонкое, длинное шило.
Иван Павлович перевёл дыхание. Руки его дрожали — от напряжения, от страха, от осознания того, что он нашёл.
Кто взял этот инструмент? Сам Замятин? Или тот, кто убил его? Или… может быть, это орудие убийства?
Он оглянулся вокруг, вглядываясь в темноту. Кабинет был полон других инструментов, но нужного не было. Убийца забрал орудие убийства.
В кабинете Замятина он пробыл не больше часа. Осмотрел коллекцию инструментов, заглянул в ящики стола, пролистал бумаги. Ничего необычного. Уже собирался уходить, когда услышал звук.
Скрип. Медленный, осторожный. Со стороны чёрного хода.
Иван Павлович замер, выключил фонарик. Сердце забилось где-то у горла. Кто-то вошёл в дом.
Шаги были тяжёлые, незнакомые. Не шаркающая походка старого человека — нет, это был кто-то другой. Здоровый, сильный, уверенный. Петров прижался к стене, стараясь слиться с темнотой.
Дверь кабинета распахнулась.
В проёме выросла огромная тень. Человек был на полголовы выше Петрова, плечи — косая сажень, руки — как кузнечные мехи. Лица не разобрать, только смутный овал да блеск глаз. Небритый, злой, с тяжелым, рваным дыханием. В руках ничего не было, да и не нужно было — не руки, а молоты.
— Вы кто? — спросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Мужик не ответил. Он сделал шаг вперёд. Петров отступил к столу, нашаривая что-нибудь тяжёлое. Рука наткнулась на костяной пресс-папье.
— Я спрашиваю, кто вы и что вам нужно?
Молчание. Ещё шаг. Теперь Иван Павлович разглядел лицо — грубое, с мясистым носом и тяжёлой челюстью, глаза маленькие, злые, как у разъярённого кабана. Он шёл медленно, перекрывая выход.
Петров понял: поединок ему не выиграть. Если этот зверь схватит его — кости хрустнут как сухие ветки.
— Я доктор Петров, из Москвы! — крикнул он, надеясь, что имя остановит нападавшего. — Вы понимаете, что делаете?
Мужик не ответил. Он рванул вперёд с неожиданной для такой туши быстротой.
Иван Павлович швырнул пресс-папье ему в лицо. Мужик отмахнулся, но на секунду потерял равновесие. Этой секунды хватило. Петров метнулся к двери, проскочил в коридор, сбив по пути какой-то стул. Сзади раздался рёв — не то звериный, не то человеческий — и тяжёлый топот.
Иван Павлович побежал по коридору, не разбирая дороги, нащупывая в темноте дверь чёрного хода. Вылетел на улицу, поскользнулся на мокрых камнях, упал на колено, тут же вскочил.
Сзади — топот. Близко. Очень близко.
Иван Павлович рванул в переулок, потом налево, в какой-то двор, через забор, не чувствуя ни холода, ни боли, ни страха — только инстинкт: бежать, бежать, бежать. За спиной — тяжёлое дыхание, удаляющееся на секунду и снова приближающееся. Мужик знал эти места, бежал уверенно, как медведь, идущий по следу.
На выезде из переулка Петров споткнулся о брошенную телегу, едва не перелетел через неё, но удержался. Мужик настигал. Он уже слышал его дыхание — хриплое, злое, совсем рядом.
Рука схватила его за плечо.
Иван Павлович рванулся, вывернулся, оставив в руке рукав пальто. Мужик взревел, снова бросился, и теперь уже схватил его за ворот, рванул к себе.
— Стоять! — заорал он, брыкаясь, пытаясь вырваться.
Иван Павлович резко присел, выбросив ногу в сторону мужика, и всем телом рванул вперёд и вниз.
Подсечка получилась неловкой, неуклюжей, но сработала. Мужик потерял равновесие, дёрнулся, пытаясь удержаться, и начал заваливаться набок. Падая, он дёрнул Петрова за собой, и оба рухнули на мостовую.
Петров ударился плечом, но быстро перекатился, вскочил. Мужик лежал, не двигаясь. Его голова на мокрых камнях была неестественно вывернута, лицо белое, глаза закрыты.
Иван Павлович стоял, тяжело дыша, не веря, что это кончилось. Потом осторожно подошёл ближе. Мужик не шевелился. Он ударился головой о камень, падая, и теперь лежал без сознания.
Иван Павлович огляделся. Вокруг ни души. Фонарь на углу тускло освещал мокрую мостовую, брошенную телегу, их двоих — одного стоящего, другого распростёртого.
Он перевёл дух, нагнулся, проверил пульс. Жив. Дыхание ровное, но глубокая ссадина на виске, из которой сочилась кровь, смешиваясь с дождём.
Сил тащить его куда-то не было. И не нужно. Иван Павлович сорвал с мужика пояс, связал ему руки за спиной, потом оторвал длинную полосу от своей рубахи и туго перетянул ноги. Потом сел на телегу, переводя дух.
— Теперь, — сказал он вслух, и голос его дрожал, — теперь поговорим, голубчик. Когда очухаешься.
В кабинете Копылова было тесно от людей и духоты. Печка накалилась докрасна, и воздух стал тяжелым, спертым. Иван Павлович сидел на стуле у стены, Березин — рядом, бледный, с каменным лицом. Напротив, за массивным дубовым столом, восседал сам Степан Ильич Копылов, заведующий уездным отделом управления. Он смотрел на связанного мужика, которого двое понятых втолкнули в комнату минут десять назад, с выражением сытого, уверенного в себе хищника.
Мужик стоял посреди кабинета, понурый, руки связаны за спиной, голова опущена. Мокрый, грязный, в разорванном армяке. Ссадина на виске запеклась, кровь смешалась с грязью и засохла бурыми потеками. Здоровяк молчал.
— Ну, — Копылов откинулся на спинку стула, пожевал папиросу, зажатую в углу рта. — Рассказывай, кто таков.
Молчание. Копылов вынул папиросу, щелчком сбил пепел.
— Имя, — раздельно повторил он. — Откуда. Что делал в доме Замятина.
Мужик поднял голову. Глаза маленькие, глубоко посаженные, смотрели исподлобья, тяжело. Губы сжаты.
— Тихон, — выдавил он наконец. Голос хриплый, словно наждаком протертый. — Тихон Рябой. С Осиновки я.
— Осиновка — это где? — Копылов глянул на Петрова, потом на Березина.
— За Волгой деревня, — нехотя ответил мужик. — Верст пятнадцать.
— И как ты, Тихон с Осиновки, оказался ночью в городе, в чужом доме? А?
Рябой промолчал. Копылов медленно поднялся, обошел стол, остановился в шаге от мужика. Невысокий, коренастый, он смотрел на связанного снизу вверх, но взгляд его был тяжелее, чем у того.
— Я тебя спрашиваю, — голос его стал тихим, почти ласковым. — Зачем ты полез в дом Замятина? Кто тебя послал?
Рябой дернул плечом, отступил на полшага, но понятые сзади подтолкнули его обратно.
— Сказано же — никого не убивал, — проговорил он глухо. — Не убивал я. Только припугнуть велели.
— Кто велел?
Молчание. Копылов выждал секунду, потом его рука взметнулась и обрушилась на стол с такой силой, что чернильница подпрыгнула и опрокинулась, залив зеленым сукно.
— Я тебя, падла, в подвал спущу! — рявкнул он, и голос его разнесся по комнате, заставив вздрогнуть даже понятых. — Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, что с тобой сделают, если не скажешь?
Рябой сгорбился, будто от удара. Втянул голову в плечи. Помолчал, тяжело дыша.
— Баба одна, — выдохнул он наконец. — Нанимала.
— Какая баба? — Копылов остыл так же мгновенно, как и вскипел. Сел на край стола, закурил новую папиросу от окурка старой.
— Не знаю. В платке была. Лица не видел. — Рябой говорил медленно, будто, выталкивая из себя каждое слово. — Деньги дала. Сказала — за доктором московским последи. А сегодня велела в дом зайти.
— Зачем?
Здоровяк не ответил, нов сем вдруг стало понятно зачем — убить доктора.
