Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Низино оказалось небольшим полевым аэродромом километрах в пяти от Петергофа — ровное поле, вытянувшееся среди перелесков и деревень. У края стояло несколько замаскированных И-16, дальше приткнулись грузовики, бензозаправщик и пара палаток. Ни ангаров, ни капитальных построек — всё местное хозяйство тринадцатого полка выглядело так, будто собралось здесь ненадолго и в любой момент могло снова сняться с места.
Полуторка остановилась возле одной из палаток на краю поля, где временно устроился штаб. Хренов выбрался из кузова и почти сразу обнаружил, что человек, которому поручили разбираться с его дальнейшей судьбой, ему прекрасно знаком.
На лице лейтенанта появилось неподдельное удивление, быстро сменившееся широкой улыбкой.
— О! Сержант! Так это тебя мне проверить прислали? Чего ты там опять натворил?
— Не виноватый я, товарищ лейтенант. Вот, два дня гауптвахты отбываю.
Бринько радостно расхохотался. Судя по всему, подробности последних подвигов Хренова успели добраться до Низино раньше него самого.
— Слышал уже, как ты штабных в Кронштадте искупал, а потом в Ораниенбауме догнал и второй раз окатил.
Хренов оскорблённо нахмурился.
— Обидные слова говорите, товарищ лейтенант. Второй раз они сами прямо на посадочный фарватер вылезли!
Пётр Антонович расхохотался ещё громче.
— А первый?
Тут позиция защиты оказалась несколько слабее. Хренов на секунду задумался, но довольно быстро нашёл в случившемся очевидную несправедливость.
— Вот вы сразу смотрите в корень проблем морской авиации. Из двух суток одни должны быть мои, а вторые — командира этого катера.
Бринько ещё несколько секунд смеялся, потом махнул рукой в сторону палатки.
— Ладно, пошли. Будем считать, на «амбарчиках» летать уже умеешь. На И-16 сколько у тебя часов налёта?
Лёха задумался, явно пытаясь перевести свои достижения в более привычные авиации единицы измерения.
— Тут сложно сказать в часах. Минут двадцать пять, я думаю.
Бринько уже собирался сделать какую-то пометку, но карандаш остановился над бумагой.
— Сколько?
— Ну, может, двадцать. — Пауза несколько затянулась. — Но уж точно не меньше пятнадцати.
Лейтенант ещё раз заглянул в рапорт, словно подозревая, что несколько часов налёта могли затеряться между строк, затем отложил бумагу.
— Подожди. Я же сам видел тот бой на Ханко. Ты хочешь сказать, что эти пятнадцать или двадцать пять минут — это всё вместе с ним?
— Ну, точнее, это он и есть.
Бринько удивлённо хмыкнул и снова заглянул в рапорт.
— И сразу сбитый «мессер»?
— Нет, что вы, совсем не сразу. Вы же видели, там пара была, мы довольно долго на виражах крутились. И это, скорее всего, вообще не «мессеры» были. Толстые такие, мордастые.
— Видел, тоже с такими сталкивался, но Ильин тебе «мессер» записал.
Лёха пожал плечами.
— Может, это специальный финский «мессер». Для холодного климата — особо упитанный и с толстой мордой. Немецкий я себе несколько по-другому представляю.
Теперь Бринько изучал стоящего перед ним сержанта с большим интересом.
— Хорошо. А до И-16 на чём летал?
Вот тут Лёха почувствовал, что разговор окончательно начал портиться.
— До И-16 я вообще не летал. Я в морской пехоте участвовал и в строительстве немного. Тогда это первый вылет получился.
Бринько помолчал, ещё раз осмысливая рапорт Ильина уже в свете новых обстоятельств.
— То есть не помнишь, на чём летал раньше?
— Я вообще ничего не помню до двадцать восьмого июня, товарищ лейтенант.
Начали они, впрочем, не с И-16. Бринько для начала загнал подозрительного сержанта в У-2 и сам полез во вторую кабину. Хренов отнёсся к проверке со всей ответственностью — аккуратно вырулил, ещё аккуратнее разогнался и оторвал самолёт от земли с такой осторожностью, словно ему впервые в жизни доверили казённое имущество. Через несколько минут Бринько не выдержал, забрал управление и показал, что именно хотел увидеть.
Лёху помотало на виражах, он взбледнул на пикировании, затем получил управление обратно и, решив больше не вмешиваться сознанием в действия собственных рук, предоставил им полную свободу.
Следующие двадцать минут старенький У-2 терпел всё, что с ним вытворяли, хотя явно был уверен, что создавался для более спокойной жизни.
Когда самолёт снова оказался на земле, Герой Советского Союза Пётр Бринько некоторое время молчал, потом выбрался из кабины и посмотрел на Хренова уже с заметно большим интересом.
— Значит, всего пятнадцать минут налёта? Ну, пошли с «ишаком» знакомиться.
С И-16 всё оказалось ещё проще. Через некоторое время командир эскадрильи перестал что-либо показывать и только наблюдал с земли, как Хренов совершенно самостоятельно обращается с самолётом, на котором налетал до этого якобы пятнадцать минут.
К вечеру из Низино в штаб авиации КБФ умчался посыльный с рапортом о том, что проверку Хренов прошёл и отдавать его обратно не собираются.
Следующие несколько дней показали, что попасть в истребительный полк и стать истребителем — далеко не одно и то же.
В тринадцатом полку на тот момент насчитывалось четырнадцать лётчиков и восемь И-16, из которых исправными были семь.
Арифметика получалась предельно простой — на каждый летающий самолёт приходилось ровно по два желающих бить фашистов, и недавно появившийся в полку старший сержант Хренов надёжно устроился в конце очереди.
Пятого сентября Лёха развалился вместе с Шариком у края лётного поля и наблюдал, как И-16 Бринько и Мальцева парой уходят на взлёт.
— Вот скажи мне, Шарик, и нахрена нам такая карьера?
Шарик лежал рядом, положив огромную морду на передние лапы, и никаких признаков раскаяния не проявлял.
— На «амбарчике» у нас была красота, летай — не хочу. Самолёт был, моря сколько хочешь вокруг, Лебедев с Липскеровым опять же — не соскучаешься. Даже бомбы иногда кидали. А здесь мы кто?
Пёс приподнял голову.
— Правильно. Истребитель без истребителя, а ты вообще неизвестно зачем приехал.
Шарик тяжело вздохнул и снова уложил морду на лапы.
— Может, обратно подадимся в гидролётчики?
Предложение осталось без ответа. Шарик вообще относился к вопросам дальнейшей службы со здоровой долей пофигизма, которая позволяла ему одинаково хорошо чувствовать себя на аэродроме, корабле и гауптвахте, лишь бы кормили вовремя.
Лёха ещё некоторое время следил за двумя быстро уменьшавшимися точками, потом потерял их в небе и отправился искать себе занятие, не связанное с авиацией.
Техник сидел на перевёрнутом ящике возле палатки и уже минут десять с упорством человека, которому отступать поздно, растягивал меха небольшого баяна. Инструмент упорно отказывался капитулировать. Иногда из него вырывалось несколько вполне музыкальных звуков, но стоило технику обрадоваться, как следующий взвизг немедленно ставил всё на свои места.
Рядом на ящике лежала раскрытая книжка.
Лёха некоторое время слушал эту борьбу, потом от нечего делать взял книгу и заглянул в неё.
«И. Гладков, А. Голубев. Практическая школа-самоучитель для хроматической гармоники „Баян“». 1936 год.
— Помогает?
— Очень, — мрачно ответил техник, не прекращая возни. — До неё я просто не умел играть. Теперь ещё и знаю, что именно делаю неправильно.
Лёха хмыкнул и принялся листать страницы. Сначала пошла музыкальная грамота, потом какие-то схемы, цифры, ряды кнопок и упражнения, в которых авторы явно исходили из того, что человек обладает бесконечным запасом времени и может жить вечно.
— Ну и галиматью понаписали.
Техник перестал мучить баян, покосился на Хренова и согласно кивнул.
— И не говори, нормальному человеку ни в жисть не понять. Наверное, специальный вредительский инструмент подсунули.
— Да чего тут читать-то? Вот, картинки же есть. Тут левой жмёшь, вот так мех тянешь, а правой по кнопкам работаешь. Чего они целую книжку развели?
