Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений
И вот они шли. Рота, может, больше — я взял их слухом задолго до глаз: лязг снаряжения, английский говор вполголоса, кашель в цепи. Вертушки они на этот раз не сажали в поле — пуганые, после прошлых площадок, утыканных фугасами из их же бомб; они шли пешим порядком, цепями, осторожно, грамотно, прочёсывая кустарник, и впереди, как всегда, пускали тех, кого не жалко, — сапёров с щупами, собаку, двух нгюй-проводников. Над цепью висел горячий, белёсый воздух сухого сезона, и пыль от их сапог стояла столбами, и в этой пыли двигалась сила, которой по числу и по огню я не мог противопоставить ничего, кроме одного: я знал, куда они придут, до последнего шага, а они не знали, что поле под ними уже сосчитано и поделено на сектора, и в каждом секторе их ждёт своя пружина.
Бай лежал рядом, у трубы, и не шутил. Перед таким он не шутил никогда — копил на потом. Май была на левом колене, у выхода к протоке, холодная, как затвор на морозе. Шау держал нижний ярус, со стариковским своим спокойствием, что гасит панику одним словом. Я переставил мальчишку-второго номера за термитник, где держит свод, и ничего ему не сказал. Всё было разведено, всё ждало. Я лежал, вжавшись в горячую глину, чувствовал её щекой и считал последние метры до того, как первая цепь войдёт в первый сектор, и в голове было пусто и ясно, той пустотой, в которой работает только ремесло.
Они вошли.
Я дал им войти весь. До отставшего.
Передняя цепь дошла до межи. Сапёр повёл щупом. Поздно.
Я свёл провода.
Дамба встала дыбом. Не в одном месте — полосой. Глину выбросило стеной, в самую гущу. Сапёра не стало. Собаки не стало. Первой цепи не стало — её срезало низом, по ногам, веером готовых стрелок из рубленого прута, что я насадил в обе обочины.
Крик пошёл сразу. Густой.
— Бай! — Одно слово.
Труба ударила. Заряд ушёл в скучившихся у воронки — туда, где они сбились, ища укрытия там, где укрытия не было. Рвануло. Полетело чёрное, рваное. Оторванную руку бросило по дуге, через всю межу, шлёпнуло в воду протоки.
Они залегли. Открыли огонь — бешеный, во все стороны.
Не туда. Везде не туда.
Их огонь упирался в пустоту. Палить было некуда: мы были не перед ними. Мы были под ними.
Мои поднялись из лазов. Снизу, со спины, вплотную. Били по одному, коротко, как заучено до сна, и канали. Поднимались в десяти шагах. Били снова.
Двое в панике развернули стволы на свист за спиной. Срезали своих же. Я не мешал.
Очередь хлестнула по термитнику. Мимо. Мой второй номер бил уже из другого лаза — выстрелил и сменил нору, всё по затверженному.
Пулемётчик у них залёг за бугром. Развернул ленту. Стал бить длинными, прижал левое колено.
— Бай. Бугор.
Труба развернулась. Ушла. Бугор вспух дымом и глиной. Пулемёт смолк.
Я работал из карабина Кьема. Спокойно. Выбирал тех, кто уже распоряжался — кто на ногах раньше прочих сгонял залёгших обратно в строй, в один сжатый кулак. Сними командира — рассыплется тело. Снял одного. Их офицер хватался за горло. Снял второго, того, кто тянулся к рации.
Сектор первый — чисто. Я свистнул. Мои канули.
Вторая пружина.
Уцелевшие из второй цепи рванули назад, из огня — в кустарник, в единственный коридор, что я им оставил открытым. Грамотно рванули. В мёртвую зону, как их учили.
В мою мёртвую зону.
Там стояли punji и две растяжки. Там их встретил Шау снизу, из стрелкового лаза, в упор.
Первый напоролся грудью на кол. Повис. Захрипел.
Второй рванул растяжку ногой. Граната ушла вверх и вниз разом. Его сложило пополам.
Третий встал. Поднял руки. Шау срезал и его — тут пленных не берут, тут берут зону.
Коридор заглох.
Я перекатился к воронке. Глянул через гребень. Считал.
Передовой роты не было. Половины второй цепи не было. Те, кто уцелел, вжались лицом в сухую корку поля и не понимали ничего: где фронт, где тыл, откуда бьют. Им казалось, что бьёт сама земля.
Земля и била.
А потом война ушла под землю — туда, где у них не было ни числа, ни неба, ни огневой мощи, где их рота, такая страшная наверху, рассыпалась на одиночек, ползущих в духоте с фонарём, и где их встречала тьма, в которой я был дома.
Они полезли в норы. Конечно, полезли — у них теперь для этого были люди.
Крыса спустилась в восточный лаз. Я знал каким. Я этот лаз ей и оставил.
Темнота. Глина. Запах.
Я ждал в боковом кармане. Не дышал.
Луч фонаря качнулся впереди — снизу, по дну хода. Он полз. Пистолет вперёд. Дюйм за дюймом.
Хороший. Опытный. Тихий.
Он прошёл первый водяной затвор. Нащупал ложный отвилок. Не сунулся — обошёл. Умный.
Он не знал одного: куда ни сунься, ход ведёт туда, где жду я.
Луч скользнул по своду надо мной. Прошёл. Я выдохнул в глину.
Он полз на меня спиной.
Я взял его сзади. Левой — за лицо, чтоб не крикнул. Правой — ножом, под край каски, в основание черепа, раз. Тело дёрнулось и обмякло.
Фонарь упал. Покатился. Лёг лучом в стену.
Я лежал на остывающем теле в полной тьме, в горячей глиняной кишке хода, и слушал. Наверху ещё били. Внизу было тихо.
Я забрал его пистолет. Большой, плоский, с маленьким фонарём на стволе — игрушка их новой охоты. Забрал жетон с груди. Ещё одна бирка в мой счёт мертвецам.
Потом пополз дальше — туда, где во второй лаз спускалась вторая крыса.
Этот был хуже. Шёл не один — за ним второй, тянул провод. Связь до устья.
Перережь провод — он ослепнет. Оставь — наверху узнают, где мы.
Я ждал у поворота. У водяного затвора, за которым ход уходит под воду на локоть и выныривает.
Первый сунулся в воду. Пошёл. Захлебнулся бы, не зная, — он знал. Вынырнул. Зашарил фонарём.
Луч мазнул по мне.
Поздно для него. Я уже был в воде.
Взял его под водой, за ноги, дёрнул вниз. Он забил руками. Глина мутью. Пузыри.
Держал, пока не перестал.
Второй за затвором звал шёпотом. Полез следом, на голос воды. Я встретил его из воды, ножом, снизу вверх, в горло. Тёплое плеснуло в мутную воду.
Провод я перерезал. Пусть глохнут.
К полудню всё было кончено, и зона осталась за нами. Я стоял в воронке от их же бомбы, по щиколотку в осыпавшейся глине, и смотрел на поле. Мёртвых было много.
Рота вошла и не вышла как рота. Это они впишут себе чёрной строкой, и в их сводках встанет день, какого тут не стояло. Механизм отработал ярус за ярусом, до последней пружины, как я его собрал.
Они не дрогнули. Раненых вынесли — собранно, под прикрытием, не бросив ни одного. Пришли вертушки — не сажать десант, а забрать своих и положить на отход стену огня; поле вокруг хутора вскипело от их пушек, и нам пришлось уходить глубже и быстрее, чем хотелось, бросив верхний ярус догорать.
За их мёртвыми стояла страна, что пришлёт ещё, и завод, что отольёт ещё, и небо, которое всегда оставалось их небом. У меня была земля и горсть людей.
Двое моих лежали в нижнем колене, тихо, — обвал, встряхнутый их же пушками. Я вынес обоих и положил рядом. Молодые. Один — тот, что бил из лазов чисто, без промаха, до самого конца. Я считал их мёртвых через гребень, легко, как считают мешки, и сбился только тут, на этих двух: число не шло дальше. Их не было в их колонке. Они были в моей, и моя не восполнялась ничем.
Подошёл Шау. Сплюнул бетельную красноту в воронку, обтёр губы беспалой ладонью. Посмотрел на дым наверху, на пистолет крысы у меня за поясом.
— Хорошая машина, мальчик, — сказал он тихо. — Я такой не видал ни при французах, ни после. — Помолчал. — Только машину видали и они теперь. В другой раз придут считать землю, как ты её считал.
Я тронул трофейный пистолет за поясом, вдавил его глубже под ремень. Машину свою я мог собрать один раз. Второй раз её уже ждали.
Пришла Май. Молча встала рядом. В руке — связка донесений, и по тому, как туго она стянула шнурок, я понял прежде слов: с верхов идёт большое. Не рота. Не батальон.
