Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений
— Окружное предупредило. — Голос её не дрогнул ни на имени, ни на том, что шло следом. — Тёрнер. Он сводит силы к зоне. Не прочёсывать. — Она подняла на меня тёмные холодные глаза. — Накрыть всю крепость разом.
Не рейдом. Навалом, в один удар.
Я снова посмотрел на двоих в нижнем колене. Их надо было класть в землю до темноты, а лопат у нас осталось три. Я взял первую и пошёл копать.
Глава 36
«Крепость Чарли»
Серый час, когда дозор сменяется и тело просит сна, — этот час я им и оставил, и они вошли в него тремя ротами, в лоб, через срезанную плешь, прямо на старую деревню. На то место, где когда-то стоял дом, которого больше нет. Туда, где зарыт мой счёт.
Это был навал, которого я ждал. Он свёл всё, что у него было. Не пощупать зону — накрыть крепость разом и кончить со мной не уколом, а одним ударом. Полк за тремя ротами. Так мне и донесли с окружного, и я три недели готовил этот день под колеёй и в ходах.
Гусеницы первыми. Два «сто-тринадцатых» ползли впереди цепи, утюжа грунт, проверяя его на вес. За ними — пехота, рассыпанная грамотно, по уставу, с интервалами, какие я сам вбивал бы в своих. Тёрнер вёл их умно. Он всегда вёл умно. На этот раз он шёл не вслепую — он шёл считать землю, как считал её я: щупал каждый бугор, обходил термитники, держал сапёров под рукой. Шау сказал мне, что так и будет. Враг увидел мою машину однажды и пришёл ломать её знающим. Тем хуже для него. Машину он видел. Но не всю.
Я лежал в первом колене, у самой смотровой щели, и считал шаги.
Сорок. Тридцать. Двадцать.
Головной БТР наполз на первую плиту.
Я свёл провода.
Земля встала.
Не воронкой — стеной. Я заложил полтонны дудовой взрывчатки под колею, и эта стена вскинула двенадцатитонную машину, как пустую банку, перевернула в воздухе, обнажив раскалённое брюхо, и швырнула набок. Люк сорвало. Оттуда выбросило человека — без ног, одной верхней половиной, по дуге, и эта половина ещё цеплялась руками за воздух, пока летела. Второй фугас взял пехоту справа. Третий — слева. Я заложил их веером, повторив рисунок той рощи, чтоб било полосами в самую гущу, и плеши не стало — встал бурый ревущий ад, и в аду этом летело, рвалось, переставало быть людьми.
И сразу, не дав осесть пыли и дыму, мы поднялись из ходов.
Бай — из лаза за термитником. Труба гавкнула, и второй БТР сел на катки, окутался дымом, и из десантного люка поползли горящие. Май с фланга снимала тех, кто успевал встать, — кто пробовал стянуть живых в кулак, выправить хоть подобие строя; выстрел — и человек складывался, ствол шёл на следующего, ещё выстрел. Мои выходили из шахматных гнёзд — со спины, сбоку, в упор, — били в два выстрела, как я месяцами вколачивал им в руки, и уходили в лаз раньше, чем на них успевали довернуть ствол. Рота, оглушённая, ослеплённая, с порванным строем, оказалась не в бою. В мясорубке.
Они палили во все стороны. Густо. Бешено. И валили своих.
Вся их сила держалась на трёх вещах — огонь, число, небо. Огонь упирался в пустоту: бить было не во что, цели тонули в своих. Числу негде было встать: в тесноте сотня стоила взвода. А небо не решалось ударить по своим же, влипшим в грунт, размешанным с нами в одно тесто. Я отнял у них всё, чем они сильны, и оставил им только то, в чём силён я: тесноту, землю и нож.
Из-за горящего БТРа застучал крупный. Кто-то опомнился, развернул ствол, прижал моих к грунту длинными очередями, и одного из новичков — мальчишку из Фуми — срезало на выходе из лаза, перебило поперёк, и он сполз обратно в нору уже мёртвым грузом.
— Гнездо! Слева! — заорал Бай, и я уже полз туда нижним ходом.
Я вынырнул вплотную к пулемёту, сбоку, как он и не ждал. Расчёт работал вперёд, на лазы, откуда били. Я снял второго номера тесаком, через горло, чисто, и в ту же секунду первый успел повернуть ко мне белое лицо с открытым ртом — и я воткнул лезвие под челюсть, вверх, до хруста, и придержал, пока он оседал. Пулемёт замолчал. Я развернул горячий ствол в их сторону и дал по своим бывшим хозяевам длинную, во всю ленту, в спины тех, кто ещё бежал.
Над полем зашли вертушки. Поздно. Лётчик видел сверху одно: своя пехота, перемешанная с нашей, ползающая по одной воронке. Бить было некуда. Ганшип сделал круг, ещё круг, и ушёл, не сбросив, потому что любая ракета легла бы в своих. Небо стояло пустое над самой большой их бедой — и не могло помочь. Я этого и хотел. Я весь год вёл их к этому: чтобы их сила оказалась бесполезной ровно тогда, когда она нужна.
Я перекатился, сменил место, поднялся уже у воронки. Над краем её ворочался раненый — сержант, по нашивкам, держал руками распоротый живот, сгребал обратно то, что вываливалось. Увидел меня. Потянулся к винтовке у колена. Я наступил ему на кисть и добил тесаком, коротко, в основание шеи, без злобы — просто чтобы не возился сзади.
Наверху это была победа. Чистейшая, огромная.
А под нами уже шла другая война.
Они полезли в нору.
Я знал, что полезут. Раньше лезли грубо. Граната в дыру — и дальше. Теперь иначе. Худые. Малые. Без касок. Фонарь. Пистолет. Нож. Сами в темноту.
Тёрнер выучился. Подобрал тихих. Терпеливых. Как я своих. И сунул вниз.
Я ждал. Третье колено. Не дышал.
Первый дополз. Светил.
Развилка. Право — ложный ход. К ямам.
Он выбрал право.
Доска ушла.
Punji приняли снизу. Колья в живот. В пах. Насквозь. Он не крикнул. Нечем. Только клёкот. Фонарь катится. Уткнулся в стену. Светит. В одну точку. В дёргающийся сапог.
Я ждал дальше.
Второй полз. Услышал клёкот. Замер.
Дал наугад. Вспышка. Гром. Глина в висок.
Я лежал в нише. В глине. Не дышал.
Он полз. Ближе. Локоть. Плечо. Пот. Железо. Табак и чужая мазь.
Дыхание рядом.
Я взял его за лицо.
Левой — в рот. Правой — нож. Под ребро. Вверх. В сердце. Повернул.
Он бился. Коротко. Сильно. Как рыба. Стих.
Я лежал на нём. Полметра глины над теменем. Слушал. Сверху, сквозь свод, докатывалось глухое. Бой не кончился.
Третий был умнее.
Третий не пошёл.
Третий пустил газ.
Я почуял раньше, чем защипало. Сладкий. Химия. Перцем по горлу.
Назад. На ощупь. К затвору.
Водяной замок. Изгиб под воду. Газ не возьмёт.
Я нырнул. По подбородок в чёрной жиже. Тряпка в зубах. Ждал.
Газ оседал в нижнем ходе. Туда ему дорога. За изгибом — воздух. И другой лаз.
Я ушёл вбок. Вверх. За их спины.
Они сгрудились над дырой. Ждали своих. А свои уже не шли.
Я метнул две связки. И канул в ход.
К полудню всё было кончено.
Я выбрался наверх, когда солнце встало высоко и осветило то, что мы сделали с этой плешью и с теми, кто на неё пришёл. Я стоял у горелого остова БТРа, в их крови до локтей. Металл ещё дышал жаром в спину, под сапогом чавкала бурая жижа, и слепни уже нашли поле.
Мы положили их больше, чем когда-либо клали в этой зоне. Больше, чем в той роще. Больше, чем легло здесь в той войне, которую я когда-то помнил. Две роты перестали существовать. Третья откатилась за плешь, бросив технику, бросив раненых, бросив убитых, и теперь сидела далеко, и не лезла, и ждала вертушек и неба. Поле перед старой деревней лежало бурое, рваное, и на нём лежали они — десятками, грудами, поодиночке, — и над ними уже вставало марево и собиралось вороньё. Я согнул историю через колено ещё раз, здесь, на этой плеши, и она поддалась, разошлась с тем, что было, — дальше и круче, в нашу пользу.
Это была не засада. Это была катастрофа целой операции. Такого Кути им ещё не давал.
И стоила она нам дорого.
Бай вышел следом, приволакивая ногу, — осколок в бедре, неглубоко, перетянут жгутом. Скалился щербатым ртом, но скалился криво.
— Считаешь? — спросил он. — Я уже посчитал. Нас меньше на семерых.
Семеро. Мальчишка из Фуми, которого срезало на выходе. Старый Туан, что копал ещё с Шау. Двое братьев из Анхо, пришедшие за Май. Связной, имени которого я так и не запомнил, и теперь уже не запомню. И ещё двое — внизу, в газу, не успели за затвор.
