Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
— Иван Георгиевич, я всё понимаю, — капитан мельком покосился на майора, — но у меня сейчас на каждую исправную машину по четыре-пять вылетов в день. Самолётов не хватает, лётчики с ног валятся к концу дня, а один вполне здоровый Хренов прохлаждается на земле. Долго мы его мариновать будем?
Начальник штаба отложил бумаги.
— Я, собственно, против Хренова ничего не имею. Свою задачу он тогда выполнил, самолёт сбил, сам еле вернулся. В целом молодец. Вопрос в том, что наверху заинтересовались. Я счёл правильным его немного придержать.
Романенко поднялся из-за стола и несколько раз прошёл от окна к двери и обратно.
— Климент Ефремович уже фронт сдал Жукову, и, думаю, ему сейчас не до одного старшего сержанта. Да и не в его характере две недели размышлять, как кого-нибудь наказать. Захотел бы — мы бы уже все тут подпрыгивали.
Он остановился возле стола.
— Ставьте Хренова в таблицу полётов. Если сверху всё-таки придёт приказ, тогда и будем решать.
Утром четырнадцатого сентября Лёха обнаружил, что его возвращение к полётам командование решило отметить вылетом на немецкий привязной аэростат, висевший южнее Беззаботного, в районе Ропши.
В тройке атакующих И-16 Хренову досталось место правого ведомого.
Аэростат обнаружился издалека. Огромная серая «колбаса» неподвижно висела над немецкими позициями, и под ней болталась гондола наблюдателей.
Пока их тройка набирала высоту и заходила со стороны солнца, Лёха разглядывал цель с нарастающим недоверием. По такой громадине промахнуться было бы почти стыдно, а потому он сразу заподозрил, что всё остальное немцы постарались сделать значительно сложнее. Аэростат невозможно было спрятать за ближайшим кустом, и встречать желающих его продырявить наверняка собирались всем, что умело стрелять вверх.
Предчувствие не обмануло. Едва тройка И-16 пошла вниз, вокруг самолётов начали распускаться тёмные шапки разрывов.
Лёха чуть оттянулся вправо от ведущего, увеличивая интервал и оставляя себе место для манёвра, дождался, пока аэростат подползёт к центру прицела, и зажал гашетки, поливая аэростат длинными очередями зажигательных пуль. Трассы прошили серую оболочку. На огромной туше появились тёмные отметины, потоком сорвало несколько клочьев ткани, но «колбаса» продолжала невозмутимо висеть над позициями, словно всё происходящее её совершенно не касалось.
Лёха проводил глазами аэростат, выругался и вслед за ведущим начал разворот на второй заход.
В голове вертелась первая строчка какой-то дурацкой песенки:
«Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…»
Продолжение упорно не вспоминалось.
— Тарам-парам, парам-тарам… На то оно и утро, — закончил куплет Лёха, довернул вслед за ведущим и снова взял в прицел серую тушу аэростата.
Второй заход оказался почти таким же, как первый, но немецкие зенитчики окончательно проснулись и теперь снизу стреляло уже всё, что могло дотянуться до самолётов. Пулемётные трассы потянулись навстречу сразу с нескольких точек, между ними шли более яркие цепочки снарядов.
И-16 пронеслись над аэростатом, прошивая очередями его оболочку.
На третий заход ведущий повёл тройку на малой высоте, прижавшись к земле, чтобы выйти к аэростату снизу. Теперь Лёха целился уже не в оболочку, а в раскачивавшуюся под ней гондолу.
На этот раз немцы встретили их куда плотнее. Огонь хлестнул почти в лоб, трассы пересекались перед самолётами, а разрывы снарядов ложились совсем рядом.
По правому крылу сухо простучала очередь, а ещё одна прошла совсем рядом с кабиной.
Лёха снова вжал гашетки, но крупнокалиберный пулемёт после нескольких тяжёлых ударов вдруг сухо щёлкнул и замолчал — лента кончилась. Он закончил очередь уже одними ШКАСами.
Ведущий качнул крыльями и повёл тройку обратно на аэродром.
Лёха оглянулся напоследок. Оболочку они изрешетили основательно, но серое чудище по-прежнему невозмутимо покачивалось над Ропшей, словно все старания советских истребителей его совершенно не касались.
На аэродроме быстро выяснилось, что оставлять немецкую «колбасу» в покое никто не собирался. Пока техники, обходя вернувшиеся И-16, осматривали пробоины и ругались на немецкую меткость, к одной из машин уже подкатили ящики с реактивными снарядами.
Там же собрались командир, комиссар и ещё несколько лётчиков. В центре этой компании Бринько, теперь уже капитан, что-то настойчиво доказывал, показывая руками заход самолётов на аэростат. Судя по выражению лица Белоусова, спор шёл уже не первый круг.
Хренова подозвали почти сразу.
— Ты справа шёл? Рассказывай, откуда били зенитки.
Лёха, насколько сумел запомнить за три захода, рассказал о пулемётных точках, вспомнил, где особенно плотно шли снаряды, и примерно объяснил, с какой стороны они заходили на аэростат. Бринько слушал внимательно, изредка уточняя детали, после чего снова повернулся к командиру.
— Вот поэтому ещё раз группой туда лезть незачем. Теперь они нас ждут. Одной машине проще проскочить, ударить снизу по гондоле и уйти, пока зенитчики сообразят, откуда прилетело.
Только теперь Лёха заметил под крыльями приготовленного И-16 направляющие для РС-82 и понял, к чему идёт разговор.
— Пётр Антонович, можно я с вами ведомым пойду? Места их примерно запомнил, если что, прикрою. — Неожиданно для самого себя произнес Лёха.
Бринько повернулся к нему и некоторое время молча разглядывал.
— Хренов, ты РСами стрелял?
— Ну… нет пока, — признался Лёха и, не желая так легко сдавать позицию, добавил: — Но всё когда-то бывает в первый раз. Там вроде ничего хитрого. Нажал — полетело.
Бринько усмехнулся.
— Вот когда научишься ещё и попадать туда, куда полетело, тогда полезешь ведомым.
Пока техники заканчивали подвеску реактивных снарядов, Бринько застегнул шлем, забрался в кабину и запустил двигатель.
Через несколько минут И-16 уже стоял на старте. Бринько поднял руку, дождался сигнала, дал газ и, разгоняя машину по полю, плавно поднял хвост. Самолёт оторвался от земли, набрал несколько десятков метров и исчез за деревьями.
На Ропшу Бринько ушёл один.
Потянулись долгие минуты ожидания.
Обратно самолёт появился со стороны Ропши минут через двадцать. И-16 шёл низко, почти над самой землёй, и Лёха, заметив знакомый силуэт, даже успел подумать, что капитан возвращается с очередной победой.
Потом стало ясно, что с самолётом что-то не так.
Истребитель держался неровно, то заваливаясь на одно крыло, то медленно выправляясь, словно лётчику приходилось каждую секунду силой удерживать машину в воздухе.
— Антоныч идёт, — сказал кто-то рядом.
Бринько тянул к аэродрому, постепенно снижаясь. До полосы оставалось совсем немного, и несколько человек возле стоянки невольно двинулись ему навстречу, словно этим можно было хоть чем-нибудь помочь.
И-16 снова качнуло. На этот раз сильнее.
Самолёт выровнялся, проскочил ещё несколько сотен метров и вдруг начал заваливаться вправо. Бринько почти сразу поднял крыло, но высоты уже не осталось. Впереди, поперёк курса, вставала опора линии электропередачи. Правое крыло зацепило металлическую ферму.
Машину мгновенно развернуло. Крыло сложилось, И-16 резко клюнул носом и, перевернувшись, тяжело рухнул на землю.
Несколько секунд никто не двигался.
Потом возле стоянки словно прорвало. К самолёту побежали техники, за ними командиры, кто-то закричал, требуя машину и санитаров.
Лёха тоже сорвался с места, хотя уже по тому, как лежал искорёженный И-16, понимал, что бежать, скорее всего, поздно.
К вечеру Лёха забрался подальше от стоянок, уселся прямо на траву и притянул к себе Шарика. Пёс некоторое время просто терпел объятия, потом тяжело вздохнул и устроил морду ему на колени.
— Трудно быть убогим, Шарик, — сообщил ему Лёха, перебирая пальцами шерсть между ушами. — У всех семьи, родные, письма приходят. Есть кому ждать. А у меня ты да запись в лётной книжке, что закончил Ейское училище, которого я даже не помню.
