Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Вырвавшись из-под облаков, тройка пересекла курс немецкого строя почти под прямым углом. Ближайший «юнкерс» сам пополз через прицел, и Лёха, довернув вслед за ним, успел дать длинную очередь. От правого крыла бомбардировщика полетели клочья обшивки, машина просела и отвернула от остальных.
Добить её не позволили.
Сверху ударили «мессеры». Ведущий резко бросил машину вправо, Лёха с трудом увернулся от его хвоста, второй ведомый нырнул вниз, и тройка мгновенно рассыпалась.
Лёха заложил вираж, пропуская над собой «мессер», и на несколько секунд потерял из виду вообще всех. Вокруг оставались только серая облачная муть, мелькающие силуэты и трассы, появлявшиеся обычно именно с той стороны, куда стрелять было неудобнее всего.
Когда впереди снова открылся кусок чистого неба, Лёха увидел «лагг». Тот круто разворачивался влево, стараясь дотянуться до уходившего немца, и совершенно не замечал второго «мессера», уже пристраивавшегося ему в хвост.
— Сзади! На хвосте! — заорал Лёха в пустой кабине и зло помянул отсутствующую рацию.
Он довернул, заставив застонать свой «ишак», срезая угол к немцу. «Мессер» оказался в прицеле всего на мгновение, но этого хватило. Хренов вжал гашетки, провёл короткой очередью от хвоста к кабине и успел увидеть, как с левого крыла немецкой машины посыпались клочья обшивки.
«Мессер» дёрнулся, перевернулся через крыло и ушёл вниз, быстро растворившись в облаках.
Освободившись от преследователя, «лагг» довернул за своей прежней целью. Очередь протянулась к «мессеру», тот дёрнулся, завалился на крыло и пошёл вниз. Когда он снова показался из-под облаков, высоты у него оставалось совсем немного.
Тем временем бой уже расползался. Последние «юнкерсы» уходили к югу, «мессеры» один за другим отрывались от советских истребителей, прикрывая их отход, а над «Маратом» оставались только дым, разрывы и несколько запоздалых трасс зениток.
Лёха покрутил головой, отыскал Кронштадт, сориентировался и потянулся на север, к своему новому аэродрому.
Первое знакомство с пятым полком получилось коротким, но вполне содержательным.
Глава 23
День тонущих кораблей
16 сентября 1941 года. Аэродром Левашово.
В Левашово восьмёрку И-16 тринадцатого полка встретили почти как родственников.
Полки слишком долго служили рядом, а после того, как ещё в июне целую эскадрилью тринадцатого передали в пятый, знакомых по обе стороны набралось едва ли не больше, чем незнакомых.
Вечером лётчиков тринадцатого полка позвали на разбор полётов вместе с людьми из пятого.
В небольшой комнате набилось человек тридцать. Лётчики расселись кто где сумел, несколько человек остались у стены, а Хренову досталась табуретка в самом углу, куда он и пристроил свой худосочный зад, вполне довольный удалённостью от начальства.
— Ну надо же. Стоило уйти из тринадцатого в пятый, как вы всей компанией за мной приехали, — усмехнулся командир 5-го полка подполковник Кондратьев.
Тринадцатый для него тоже был своим — ещё недавно он сам служил там помощником командира, а до этого вместе с полком успел повоевать с финнами.
Он устроился за столом вместе с начальником штаба, разложив перед собой исписанные листы с рапортами. Разбор шёл дотошно. Восстанавливали бой почти по минутам — как увидели «Юнкерсы», как дрались с истребителями прикрытия, кто за кем пошёл и куда потом делся.
С двумя сбитыми «штуками» всё оказалось более или менее понятно. Их записали Костылеву и Каберову. Ещё несколько машин били сразу по двое-трое, там начиналась обычная послебоевая арифметика, в которой самолётов иногда получалось больше, чем немцев вообще прилетало.
Кондратьев сделал очередную пометку и поднял голову.
— Перед самым пикированием по одной «штуке» кто-то хорошо прошёлся. Кто стрелял?
На несколько секунд в комнате стало тихо, после чего из угла донёсся скрип табуретки.
— Старший сержант Хренов, товарищ подполковник.
Лёха поднялся из своего угла. Кондратьев задержал на незнакомом сержанте взгляд, явно пытаясь вспомнить, откуда тот взялся.
— Новенький? Я тебя не помню.
— Так точно. Из гидролётчиков, с МБР.
— Интересные нынче гидролётчики пошли. Что с «Юнкерсом»?
— Надеюсь, организовал ему повреждения, несовместимые с дальнейшим полётом, — совершенно серьёзно доложил Лёха. — Вывалился из строя, пошёл вниз и задымил. Но там облачность была, до земли не сопровождал, поэтому подтверждения падения нет.
По комнате прошли негромкие смешки, да и Кондратьев едва заметно усмехнулся.
Разбор постепенно добрался до боя с немецкими истребителями. Костылев, до этого вполголоса переговаривавшийся с Каберовым, дождался паузы и поднял руку.
— Товарищ подполковник, там ещё эпизод был. Я когда с «мессером» на виражах крутился, ко мне сзади второй заходил. Сбоку «ишак» выскочил, прошёл почти поперёк курса и дал немцу очередь прямо перед носом. Тот шарахнулся в сторону, и я как раз успел добить своего. Номера не успел разглядеть.
Костылев развёл руками.
Кондратьев оторвался от записей.
— Из тринадцатого кто на «ишаке» был? Хренов! А вы что молчите, как комсомолка перед первым свиданием? У вас этот эпизод в рапорте очень художественно описан.
В дальнем углу Лёха тяжело вздохнул и снова поднялся.
— «Мессер» ушёл, товарищ подполковник. Чего о нём рассказывать? Главное, от ЛаГГа он отцепился.
Кондратьев некоторое время молча смотрел на сержанта, потом снова опустил глаза к рапортам.
— Первый раз вижу скромного истребителя.
— Это временное явление, товарищ подполковник.
Теперь засмеялись уже громче.
Кондратьев тоже усмехнулся.
— Наверное, поэтому ты всё ещё сержант. Ничего. С такой стрельбой долго в сержантах не просидишь.
Он ещё раз пробежал глазами записи и подвёл итог. Моряки передали благодарность. «Марат» хоть и получил попадание, но остался цел, сохранил ход и уже пришёл в Кронштадт.
Длинный день шестнадцатого сентября закончился.
В пятом полку Лёха освоился почти так же быстро, как Шарик.
Сам Шарик времени даром не терял. Уже к исходу второго дня выяснилось, что пёс оказался убеждённым монархистом и на гарнизонной помойке установил вполне законченную авторитарную диктатуру. Местное собачье население быстро усвоило, кто теперь первым подходит к котлу, кому достаются лучшие кости и чьё мнение по территориальным вопросам является окончательным и обжалованию не подлежит.
К идее равенства Шарик относился с подозрением, к демократии — откровенно враждебно, а к единобрачию и вовсе не проявлял ни малейшей симпатии.
У Лёхи с акклиматизацией получилось несколько сложнее. В полку субординацию блюли, а звание старшего сержанта болталось где-то у нижней границы местной шкалы ценностей.
Зато самолётов в пятом полку оказалось сколько угодно.
Пятый полк оказался настоящим магазином игрушек.
На стоянке первой эскадрильи вытянули длинные носы МиГ-3. Неподалёку, на стоянках второй и третьей, обнаружились Яки, а чуть дальше стояли ЛаГГи. После нескольких месяцев на «амбарчиках» и «ишаках» такое разнообразие выглядело откровенным издевательством над неокрепшей психикой.
Лёха быстро выяснил, что страдает не один, и к вечеру вокруг него уже образовалась небольшая группа таких же любознательных. Стихийное хождение вокруг чужих самолётов вскоре оформили как инициативу снизу и донесли до Кондратьева.
Подполковник неожиданно идею поддержал. Раз уж двум полкам всё равно предстояло воевать рядом, людям с «ишаков» полезно было хотя бы узнать, чем отличаются МиГ, Як и ЛаГГ не только по силуэтам в таблице распознавания.
После этого несанкционированное ощупывание чужой матчасти официально превратилось в обмен опытом.
Лёха был в восторге.
Магазин игрушек не просто открылся. Начальство разрешило трогать товар руками.
К вечеру он уже составил собственное мнение о каждом из новых истребителей. МиГ был красавцем и явно любил высоту и скорость. ЛаГГ — тяжёлой, но хорошо вооружённой сволочью. А Як хотелось немедленно украсть.
