Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
Варвара прошла мимо Сеньки и приказчика. На мгновение вдруг споткнулась, более пристально посмотрела на моего слугу. Наверное, попыталась вспомнить, где она видела эту наглую физиономию. Однако останавливаться не стала, вошла внутрь.
— Барин! — Сенька, завидев меня, вскочил с бочонка. — А я вино сторговал! Почти.
— Ваше сиятельство, — приказчик, тощий малый с лицом мученика, поклонился мне в пояс, — растолкуйте вы своему человеку. Цена на вино откупная, одна на весь уезд. Восемь рублей ведро. Тут не торгуются.
— Семь с полтиной, — уверенно сказал Сенька приказчику. По-моему, далеко не в первый раз.
— Сколько берём? — спросил я.
— Два ведра, барин. Наум Егорыч сказывали — два.
— Хорошо, — кивнул я. — Подожди меня тут, пойду с хозяином поздороваюсь, узнаю насчёт цены.
Внутри оказалось прохладно и сумрачно. Бочки вдоль стены, мешки до самого потолка, на полке — ряд сахарных голов в синей бумаге. У конторки, спиной ко мне, стояли Варвара Гордеевна с тётушкой. Барышня что-то рассказывала в глубину лабаза, за перегородку.
На скрип двери она обернулась.
Три секунды понадобилось этой девице, чтобы из вполне адекватного человека снова превратиться в кретинку. Сначала у неё опустились плечи. Потом задрался подбородок. Потом из рукава появился платок, и Варвара Гордеевна принялась обмахиваться им с такой яростью, будто пыталась разогнать воздух, как вентилятор. Веера при ней не оказалось, но она справилась и так.
— Папенька, — протянула она в сторону перегородки, — здесь ужасно пыльно. И мухи.
С мухами у неё какой-то свой сценарий. То ли девицам вообще не принято про мух говорить, то ли у Варвары Гордеевны личная психологическая травма, что она этих мух суёт во все места.
Клавдия Силишна удивлённо посмотрела на племянницу. Потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде мелькнуло нечто похожее на понимание ситуации. Тётушка прекрасно поняла, что за метаморфозы произошли с её племянницей.
Из-за перегородки вышел Гордей Силыч. Без шляпы, в том же тёмном сюртуке, со счётами в руке. Увидел меня, счёты отложил.
— Аркадий Петрович. — Он поклонился ровно так же, как в прошлый раз на улице. — Примите соболезнования. Мы с Петром Николаевичем не во всём сходились, но человек он был прямой. Таких мало.
— Благодарю, Гордей Силыч, — кивнул я в ответ. — А мы, знаете, вино для похорон покупаем.
— Это правильно, — согласился купец. — Берите сколько надобно, денег с вас не возьму.
Возможно, с точки зрения местной аристократии я должен был возмутиться и заявить, что граф Вельяминов в подачках не нуждается, но это было бы глупо. С деньгами у меня пока что туго. Зачем отказываться от таких подарков?
— Благодарю, Гордей Силыч, — сказал я. — Не откажусь. Нам два ведра.
Бутримов кивнул, будто другого ответа и не ждал. Выглянул за дверь, велел приказчику отпустить его сиятельству вино без денег.
С улицы донёсся радостный Сенькин вопль. Похоже, слуга решил, что это он наконец дожал приказчика.
— О прочих наших делах потолкуем после, — добавил купец, вернувшись. — Нынче не время.
Под «прочими делами», так понимаю, имелась в виду свадьба.
— Потолкуем, — согласился я. — Только у меня теперь траур, Гордей Силыч. А траур — дело долгое. Целый год.
Платок в руке Варвары Гордеевны на мгновение замер. Потом замахал с удвоенной силой. По-моему, от радости.
Пока Арсений на улице принимал вино, я разглядывал полку с сахарными головами. Мысль про завод сидела в башке с самого утра, а тут вот он, товар, прямо перед носом. Грех не поинтересоваться.
— А сахар у вас почём? — спросил я купца.
— Рубль пятнадцать фунт. Голова в двенадцать фунтов — тринадцать восемьдесят.
Однако… На все похороны графа Вельяминова, с причтом, свечами и покровом, отпущено сорок рублей. Выходит, одна сахарная голова — это треть похорон.
— Отчего ж так дорого?
— Привозной, — пояснил Бутримов. — Песок везут морем, варят в Петербурге, оттуда к нам без малого тысячу вёрст на подводах. А готовый заморский рафинад с двадцать второго года возить запрещено. Вот и цена.
— А свой? Слыхал, нынче из свёклы варят.
Спросил я как бы между делом. Примерно так интересуются, будет ли завтра дождь. Однако Гордей Силыч ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня. Внимательно так посмотрел.
— Варят, — согласился он наконец. — Под Чернью варят. У Мальцова варят. На всю Россию, сказывают, семь заводов. Баловство это, Аркадий Петрович. Хлопот на рубль, сахару на копейку. А вам на что?
— Да так. В Петербурге нынче про это много болтают.
— В Петербурге много про что болтают, — сказал купец. Без улыбки.
Интересно… Про вино он говорил как добрый дядюшка. Про сахар — как Пряников на допросе. Что именно Гордея Силыча так напрягло, я пока не понимал, но пометку в голове сделал.
Пора было откланиваться. Ещё раз поблагодарил хозяина, кивнул тётушке, потом повернулся к невесте.
— Варвара Гордеевна, рад видеть вас в добром здравии. Берегитесь жары. Говорят, от неё нынче даже мёд усыхает.
Платок замер. На мгновение маска исчезла, и я увидел ту, настоящую Варвару. Которая торговку поставила на место. Но тут же купеческая дочь снова вернулась к роли.
— Фи, — сказала она. — Какой ещё мёд? Я в этом ничего не понимаю.
Клавдия Силишна кашлянула в кулак и отвернулась к мешкам. Гордей Силыч тоже, по-моему, изрядно удивился.
Я еще раз вежливо кивнул всем присутствующим и вышел.
Сенька, счастливый до одури, взвалил бочонок на плечо, мы двинули к тарантасу. На этот раз обошлось без сопровождающих. Видимо, народ отчаялся увидеть на мне кандалы или меня в Сибири и успокоился.
Как только загрузились и уселись, Сенька с надеждой спросил:
— Домой, ваше сиятельство? Все, что Агафья приказывала, купили. Вон оно, в узелочке лежит. Обед уже скоро…
Я посмотрел на слугу, покачал головой, а потом велел Тимофею:
— В Пронино езжай. Проведаем господина Сычева.
— Барин! — Сенька аж подпрыгнул. — Исправник же не велели! Сам вчерась слыхал: имение покидать нельзя!
— Верно, — усмехнулся я, — Покидать нельзя. Только я в него ещё не вернулся. Значит и покинуть чисто физически не могу.
Арсений открыл рот, подумал и закрыл. Тимофей молча тронул лошадей.
Глава 20
Пришла беда, открывай ворота
От Епифани до Пронино, по словам Сеньки, выходило вёрст девять. Причём сообщил он это таким тоном, будто речь шла о дороге в Сибирь.
— А оттуда до дому ещё возвращаться, — добавил слуга и покосился на солнце. — К ужину, дай бог, поспеем. Агафья меня со свету сживёт. Скажет, опять барина голодом морил, по уезду катал…
— Скажешь ей, что барин сам велел.
— Ага. — Арсений тяжело вздохнул. — Скажу. Она мне за такое отдельно всыплет. У Агафьи только два слова верные: божье да ваше.
Он обнял бочонок обеими руками и замолчал. Так понимаю, единственное, что примиряло Сеньку с действительностью, — два ведра дарового вина, которые он лично «сторговал».
Ехал я к Сычёву с вполне конкретной целью. Мне нужен человек, который знает, что именно батюшка успел сделать относительно своих планов про завод и куда при этом делись деньги. Судя по заложенному имению, немалые.
Таких людей, насколько понимаю, двое. Один — приятный господин из Тулы с фамилией, которую никто не помнит. Этого еще поди разыщи. Второй — Пров Матвеич. До первого мне пока не добраться. А второй вот он, девять вёрст по хорошей дороге.
— Расскажи-ка мне про Сычёва, — велел я слуге. — Что за человек?
— Дык вор, — уверенно ответил Сенька.
— Это я уже понял. Ещё что?
Арсений задумался.
— Хитрый, — сказал он наконец. — Вы неужто и его не помните?
Потом подумал, махнул рукой. Видимо окончатльено смирился с моим «беспамятством»
— Пров… Он из наших был, из дворовых. Грамоте выучился, поначалу писарем стал, книги барские вёл. Сколько хлеба намолочено, сколько оброку собрано. Потом Пётр Николаевич ему вольную дали, за службу. А он как вольную получил, так и начал… — Сенька пошевелил пальцами в воздухе, изображая, видимо, воровство. — У него в Пронине дом, корова, две лошади. Сказывают, и кубышка имеется. С каких таких доходов, спрашивается?
