Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
— Понятно, — кивнул я.
— И ещё он хворый, — добавил слуга. — Завсегда хворый. Как Пётр Николаевич осерчают, так у Прова Матвеича сразу сердце останавливается. Ляжет и помирает. Стонет, плачет, мол, всё, пришла моя смертушка. Батюшка ваш покричат, ногами потопают, плюнут и уйдут. А Пров полежит-полежит, встанет и опять за своё.
Ну ясно. Приходилось мне и с такими гражданами дело иметь. Только ложились они не на лавку, а в больницу, и непременно в тот день, когда приезжала проверка.
Дорога тем временем пошла вдоль поля. Сначала я не обратил на него внимания. Поле как поле. За четыре дня этих полей насмотрелся на всю оставшуюся жизнь и даже научился отличать рожь от овса. Рожь высокая, овёс пониже.
А потом заметил баб.
Их было много, человек тридцать. Они шли по полю цепью, согнувшись, и что-то дёргали из земли. Причём шли ровно, по рядам, как по линейке. Ни на ржи, ни на овсе, сколько я успел увидеть, в эту пору никто не работает. Растёт себе и растёт.
Да и само поле выглядело странно. Никаких колосьев. Имелись только ряды невысокой ботвы, похожей на мелкие лопухи, от дороги и до самого перелеска.
— Тимофей, стой, — велел кучеру.
Тарантас тут же послушно затормозил. Несколько секунд мы коллективно пялились на «лопухи». Я всеми силами пытался вытащить из своих скудных знаний сельского хозяйства хоть какую-то информацию, способную пояснить, что за культура может так выглядеть. Ни черта не вытащилось.
— Это что? — произнёс вслух.
Вопрос адресовался Сеньке. Он посмотрел на поле, почесал затылок. По лицу слуги было видно, что ответа у него нет и это обстоятельство Арсения сильно задевает.
— Свёкла, — ответил вместо вездесущего Сеньки Тимофей.
Мы со слугой оба уставились на кучера. Он так редко разговаривает, что любая фраза из его уст кажется настоящим откровением. Тимофей же оставался совершенно невозмутимым. Сидел на облучке, глядел на лошадиные уши и, судя по виду, считал разговор законченным.
— Какая свёкла? — уточнил я.
При этом лихорадочно принялся вспоминать, как выглядел данный продукт в моём времени. Имею в виду, конечно, уже не «корешки», а ещё «вершки». К сожалению, свёклу мне приходилось видеть только в готовом виде или максимум на прилавке магазина. У моих родителей даже дачи не было или деревни, где можно наблюдать её в естественной среде обитания.
— Белая. — Кучер помолчал, но всё-таки расщедрился ещё на несколько слов: — Батюшка ваш весной велели сажать. Куриловские сеяли.
— Кто сеял? — искренне удивился я.
— Дык наши же, барин! — встрял Сенька, обрадовавшись, что наконец хоть что-то знает. — Куриловка! Маменьки вашей покойной деревня, приданая. Вон она, за Пронином, у реки. А это, стало быть, ихняя земля, досюдова тянется. Запамятовали опять?
Запамятовал. Мне про третью деревню вообще никто не рассказывал. Вернее, Сенька что-то такое говорил… «Село да две деревни»… Но без подробностей. Гарёвку я видел. А вторая, получается, вот она.
— Тимофей. А ты откуда знаешь, что батюшка велел ее сажать? — спросил я, задумчиво изучая поле и баб.
— Возил его.
— Куда возил?
— В Куриловку. — Кучер пожал плечами. — Всю весну. Раз в неделю.
— И молчал⁈ — возмутился Сенька. Причём возмутился, по-моему, сильнее меня.
— Дык не спрашивали, — резонно ответил кучер.
Я выбрался из тарантаса, подошёл к краю поля. Ближняя баба разогнулась, увидела меня, охнула и поклонилась в пояс. Остальные продолжали дёргать траву.
Я махнул рукой, подзывая работницу. Та быстро рванула в мою сторону, при этом стараясь чётко бежать по определённой траектории. Видимо, чтобы не портить свёклу.
Подбежала, замерла совершенно неподвижно. По-моему и дышать через раз дышала. Живым был только её взгляд. Активным и очень говорящим. Сначала тётка глянула на Тимофея. Естественно, узнала. Потом на Сеньку. Насчёт его наглой физиономии у крестьянки появились сомнения. Вроде видала где-то, но где точно, непонятно. Вполне возможно, кошельки на торге воровал. И только после этого работница посмотрела на меня.
— Барин помер, — с флегматичным видом сообщил с облучка Тимофей.
Баба тихонько охнула и перекрестилась. На меня уставилась с ещё большим интересом.
— Сын его, — коротко пояснил Тимофей, хотя крестьянка ничего и не спрашивала вслух.
— Батюшки! — Она перекрестилась ещё раз, затем снова поклонилась. — Молодой барин! А мы-то и не признали…
— Что сеяно? — спросил я.
Честно говоря, имелись сомнения. Вдруг Тимофей что-то перепутал. Ну не может мне вдруг так повезти. Пока в новой жизни одни только проблемы, а тут целое поле, засеянное свёклой.
— Свекловица, барин. — Баба утёрла лоб рукавом. — Только она неправильная. Белая. Мы уж говорили: порченое, поди, семя-то. А покойный барин, царствие ему небесное, велели полоть, покуда не вырастет. Третий раз полем.
— Копать когда? — спросил я, задумчиво разглядывая бесконечные ряды «лопухов».
— К Покрову, сказывали.
Я покивал с умным видом. К Покрову, ага. Знать бы ещё, когда этот Покров. В церковных праздниках разбираюсь примерно так же, как в свёкле. То есть никак. Пасха весной, Рождество зимой, на этом мои познания заканчиваются. Но не спрашивать же у крестьянки. Барин, который не знает, когда Покров, — это, боюсь, странная история.
— Хорошо, — велел женщине. — Ступай.
Она поклонилась, но с места не двинулась. Потопталась, глянула на Тимофея, будто искала поддержки, потом всё-таки решилась:
— Барин… А делать-то нам теперь чего? Ежли его сиятельство померли…
— В каком смысле «чего»? — не понял я. — Что делали, то и делайте. Полоть велено? Вот и полите. Батюшка помер, а свёкла-то жива. Или, по-твоему, раз Петра Николаевича нет, пусть всё пропадает?
— Дык мы-то думали… — Она замялась, утёрла лоб другим рукавом. — Сказывали, молодой барин хозяйством не шибко интересуются. Им, мол, карты да…
Тут до крестьянки дошло, с кем именно она делится этими сведениями. Баба осеклась, побелела и поклонилась так низко, что едва не клюнула носом в землю. Потом развернулась и шустро потрусила к остальным работницам.
Я прошёл вдоль края поля, прикинул на глаз. Гектаров двадцать с лишним, по-здешнему — десятин двадцать. Ради забавы столько не засевают. Тем более семенами, которые бабы считают порчеными. Значит, семена привозные и недешёвые.
Вернулся к тарантасу, забрался на своё место.
— Трогай, — велел Тимофею.
Затем наклонился к Арсению и тихонько спросил:
— Сенька, а Покров у нас когда?
Слуга посмотрел на меня с привычной уже тоской.
— Первого октября, ваше сиятельство. Как и в прошлом годе.
Первое октября. Сегодня первое июня. Четыре месяца ровно.
Выходит, Мухин ошибся. Всю зиму сосед ждал, когда начнут строить завод, а батюшка тем временем зашел с другого конца. Свёклу засеял. Хотя… На дурака Пётр Николаевич не был похож. Если решился засеять землю, по идее, должен был готовить и само производство. Но где? В Столпове ничего нет, в Гарёвке тоже. Куриловка? От поля до самого села не близко. Надо будет заехать, поговорить с местными. Вряд ли папенька свёклу сажал тут, а завод планировал ставить где-нибудь под Воронежем.
В общем-то, вопросов стало в два раза больше.
Минут через пятнадцать мы въехали в Пронино. Это оказалась деревня дворов на сорок. С первого взгляда было понятно, что барина в поселении не имеется.
В Гарёвке при виде моего тарантаса народ разбегался. В Столпове кланялся, едва завидят. Здесь мужик у колодца посмотрел на нас, подумал и только потом стянул шапку. Без всякой спешки. Примерно так здороваются с соседом, которого не очень любят.
— Казённые, — с неодобрением пояснил Сенька. — Над ними барина нету, один исправник. Вот и избаловались. Пров Матвеич, как вольную получил, к ним и приписался.
Занятно. Выходит, не вся Россия ходит под помещиками. Надо запомнить.
Дом Сычёва я вычислил сам, без подсказок. «Домишко», который упоминал Арсений, оказался лучшим строением в деревне. Крыша тесовая, новая. В окнах стёкла, во всех четырех. На воротах резьба. Не знаю, почём тут нынче такие хоромы, но на глаз в них ушло не меньше десятка графских похорон.
