Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
У ворот стояли двое.
Первый был мужчина видный. Плотный, румяный, в добротной поддёвке, с животом, похожим на очень большой арбуз. Держался уверенно, стоял, выпятив самую выдающуюся часть тела и сложив руки за спиной.
Второй — маленький, сухой, какой-то сильно некормленый. В одежде попроще.
— Вон он, Пров Матвеич, — шепнул Сенька.
Тарантас дёрнулся, остановился. Я задумчиво посмотрел на парочку возле ворот. Ну, судя по дому, бывший управляющий имения — тот, который выглядит сытым и солидным. Тот, что худой, если чего и может украсть, так только краюху хлеба со стола. Слишком он облезлый.
Я выбрался из тарантаса, подошёл к толстяку, остановился в двух шагах. Смотрел при этом так, как положено хозяину смотреть на вороватого приказчика.
— Ну здравствуй, прощелыга без стыда и совести, — заговорил с интонацией под стать взгляду. — Разговор к тебе имеется. Если не признал, так представлюсь. Граф Вельяминов перед тобой. Аркадий Петрович.
Румянец с физиономии толстяка сошёл мгновенно. Весь. Он сдёрнул шапку, прижал её к животу и рухнул на колени.
— Ваше сиятельство! Не погубите! — заголосил мужик. — Мешок-то я вернул! Ещё на Николу вернул, вот вам крест!
— Какой мешок? — опешил я. — При чём тут мешок?
Толстяк замер. Поднял на меня взгляд. Подумал.
— Никакой, — быстро согласился он, а потом с наигранным удивлением переспросил: — Какой мешок-то, барин?
— Ваше сиятельство… — зашипел из тарантаса Сенька. — Не тот. Энто Савва, мельник тутошний. Пров Матвеич — другой.
Я с удивлением уставился на доходягу. Этот, что ли?
Пров Матвеич тоже вытаращился на меня. Причём «вытаращился» — самое подходящее слово. Глаза у него были круглые, совиные. Он ими вообще не моргал. Ну чистый сыч и есть.
— Знаю, что не тот, — бросил я слуге через плечо с таким уверенным лицом, будто ничего не случилось. — К мельнику тоже вопросы имелись.
Пров Матвеич всплеснул руками. На лице его расцвела улыбка.
— Аркадий Петрович! Батюшки-светы! Сокол вы наш! Из Петербурга воротились! — Он принялся кланяться мелко и часто. — А выросли-то как! Возмужали! Я ж вас вот этаким помню…
Сычёв показал ладонью где-то на уровне своего колена. Учитывая его собственный рост, получалось, что помнит он меня размером с кошку. Это при том, что Аркашка так-то из имения полгода назад уехал.
— Вы, поди, насчёт денег? — Пров Матвеич понизил голос и подмигнул. — Как прежде бывало? «Пров Матвеич, дай сто рублей, батюшке не сказывай». Я и давал… Так нынче-то я не при должности, Аркадий Петрович. Вы неужто не знаете? Батюшка ваш меня от дел отставили. Но ежли по старой памяти, рублей двадцать пять наскребу. Под расписочку.
О как интересно. А сукин сын о смерти графа, похоже, ещё не в курсе. Видать, до Пронино слухи пока не добрались. Отлично.
— Насчёт денег, — согласился я. — Угадал. В дом пригласишь?
— Милости просим! — Сычёв указал на открытые ворота и поклонился ещё раз. — Милости просим, ваше сиятельство!
Мы вошли внутрь. Мельник, само собой, с нами не попёрся. Он вообще очень быстро испарился от ворот. Наверное, чтобы снова мешок не припомнили.
Дом у Сычёва и внутри оказался более чем приличным. В горнице, куда он меня провёл, имелись стол под скатертью, окованный сундук в углу и настоящие стулья вместо лавок. Окно по случаю жары было открыто нараспашку.
Хозяин предложил мне стул, сам пристроился напротив, на краешке такого же. Сложил ручки на коленях. Святая невинность, да и только.
— Так сколько вам надобно, Аркадий Петрович? — поинтересовался он без долгих предисловий.
— Тысяч сорок, — сказал я.
Сычёв моргнул. По-моему, впервые за всё время. Стал ещё больше похож на сову. На очень удивлённую сову.
— Шутить изволите… — растерянно произнёс он.
— Какие шутки. Долги, Пров Матвеич. Батюшка платить отказывается, а мне в Петербург возвращаться надо. Вот я и подумал, ты мне подскажешь, как на папеньку повлиять. Утверждает, что денег нет, а сам, говорят, завод затеял. Свёклу вон посеял, лично видел. Стало быть, средства имеются. Ты человек знающий. Расскажи, есть ли у батюшки такие суммы. Я вроде слыхал от дворни, что он тебя выгнал, но времени прошло пока немного. Думаю, лучше тебя никто и не разбирается в денежном вопросе Вельяминовых.
Расчёт был простой. Хозяину, который приехал за отчётом, вор не скажет ничего. А вот бестолковому барчуку, который ищет, чем бы поживиться у родного отца, — отчего ж не рассказать. Тем более про человека, обещавшего спустить на тебя собак.
И Пров Матвеич рассказал. С большим удовольствием.
Завод батюшка и правда решил ставить, даже приступил к воплощению задуманного. В Куриловке, в старой винокурне у реки. Крышу за зиму перекрыли, печи переложили. Внутри четыре медных котла тульской работы, каждый пудов по двенадцать. Во дворе кирпич и известь. Семена выписывали аж из-под Черни. Заправляет всем куриловский староста Ерофеич, бывший винокур.
— Он меня и выжил, старый чёрт, — пожаловался Сычёв. — Нашептал Петру Николаевичу, будто медь не та. А я при чём? Я человека привёл, как велено было. Что он там в Туле заказывал да почём, моё дело сторона.
— Кем велено? — спросил я.
Пров Матвеич понял, что сболтнул лишнего. Замолчал. Несколько секунд пялился на меня, а потом очень натурально схватился за сердце. Закатил глаза, обмяк, начал сползать на пол. Всё как рассказывал Сенька. Не хватало только стонов про смертушку.
Я откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Изучал развернувшийся спектакль с интересом. Батюшка в этом месте, говорят, топал ногами, плевал и уходил. Мне торопиться было некуда.
Через минуту умирающий приоткрыл один глаз. Убедился, что барин никуда не делся. Вздохнул, перестал валять дурака и сел ровно.
— Отпустило, Пров Матвеич? — заботливо поинтересовался я.
— Отпустило, — сообщил он слабым голосом. — А вы, Аркадий Петрович, чем с батюшки денег просить, лучше бы саму Куриловку продали. Что с того завода будет еще не понятно. Да и достроить его надобно. Денежки-то и правда того…
Управляющий сделал замысловатый жест рукой, намекая что финансы Вельяминовых улетели в неизвестном направлении.
— Да как же я её продам, если батюшка утверждает, что всё заложил?
— Господь с вами! Маменьки вашей покойной приданое. Стало быть, ваша деревенька-то. И земля, что к ней прилагается. Пётр Николаевич её заложить не могли, оттого завод там и ставят. — Сычёв придвинулся ближе, понизил голос. — А покупатель имеется. Человек верный, с капиталом. Вам только бумагу подписать…
Человек верный, с капиталом. Где-то я это уже слышал. Причём слово в слово. Наум вчера именно так пересказывал, с какими словами Пров привёл в дом приятного господина из Тулы.
Оставалось спросить, как «верного человека» зовут. Однако нашу замечательную беседу самым беспардонным образом прервали.
В сенях грохнуло. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился мельник. Шапку он по-прежнему прижимал к животу.
— Ваше сиятельство! — заголосил Савва с порога. — Неужто правда⁈ Пётр Николаевич скончались⁈ Человек ваш сказывает, убили их! Саблей закололи, прямо в дому!
Человек мой. Арсений, стало быть. Оставил на пять минут без присмотра, дурака болтливого.
Сычёв замер, как суслик посреди поля. За сердце он в этот раз хвататься не стал. Просто побелел. По-настоящему, до самых губ. Секунду сидел не дыша. А потом… вскочил, в два шага оказался у окна и рыбкой нырнул через подоконник.
Вот тут, конечно, прибалдели мы оба — и я, и мельник. Потому как подобной прыти от бывшего управляющего не ожидали. Да и вообще окна не для того приспособлены, чтобы через них вороватые приказчики выпрыгивали.
— Чего это он? — растерянно спросил Савва.
Отвечать было некогда. Я метнулся к окну. Там, за окном, во всю прыть нёсся Пров Матвеич. Он уже перемахнул через плетень, отгораживающий двор от огорода, и теперь бежал в сторону сарая, за которым начиналась лесопосадка. Еще немного и мне его уже не догнать.
