Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений
Воздух над полем стоял густой, в нём мешалось всё разом — кислая гарь сгоревшего тротила, сладковатый, липнущий к нёбу запах того, что было людьми и стало падалью под жарким солнцем, едкий дым от догоравшего верхнего яруса, который мы бросили тлеть, потому что отстоять землю важнее, чем сберечь крышу. Я дышал этим воздухом три дня и почти перестал его слышать. Где-то справа, в роще, ещё потрескивало — догорал подбитый ночью БТР, и над ним стоял чёрный жирный столб, какой даёт только горящая резина да солярка. Я смотрел на этот столб и прикидывал, что дым виден с базы за рекой, и что Тёрнер, если он жив, а он жив, видит сейчас этот дым и читает в нём то же, что и я: его батальоны вошли в зону и остались в ней. А зона стоит.
Я простоял так долго, пока не подошёл, припадая на левую, Бай — закопчённый, во вражеской крови по локоть, со своей трубой на плече и со щербатой ухмылкой, которой не было на нём трое суток.
— Командир, — сказал он и сплюнул чёрным, и сел рядом на бруствер, свесив длинные ноги в воронку. — А ведь ушли. Гляди, как драпают. Красиво идут, Mỹ. — Он смотрел на восток, на пыльные цепи у проволоки, и в голосе его стояло злое тихое удивление человека, который сам не верил, что доживёт до утра. — Я уж думал, всё. Я уж и байку придумал, какую тебе на том свете травить буду.
— Договоришь, — сказал я. — Время будет.
Бай дёрнул углом рта, достал из-за уха раздавленную самокрутку, оглядел её и убрал обратно — курить на бруствере, на свету, было нечем и незачем. Помолчал, глядя на восток.
— Кыонга вынесли, — сказал он уже без ухмылки. — И ещё четверых снизу. Тяжёлых. — Он назвал их по именам, коротко, как называют тех, кого ещё можно дотащить до тоннельного госпиталя живыми. Потом замолчал, пожевал губу и назвал других. Куанга-связного. Хунга, что таскал Баю заряды. Старого Тхо с южного устья. Девчонку Бэ, которая утром ещё бегала с водой. Этих было больше, и их он называл медленнее.
Я слушал и складывал. Бэ нашли у поворота хода, она так и не выпустила свой бамбуковый черпак, и черпак этот лежал теперь рядом с нею, полный сухой глины. Каждое имя ложилось туда, где я их все держал, — в тот тяжёлый счёт у сердца, в котором со вчерашней ночи пустовало место, на котором восемь месяцев холодила грудь латунь, отданная назад хозяину, и где взамен латуни прибавлялись вот эти, новые.
Мы сидели рядом, двое живых на краю ямы, и провожали глазами уходящего врага, и каждый делал это по-своему: Бай тихо, одними губами, считал пыльные цепи у проволоки, сбивался и начинал заново, а я просто смотрел, как они тают на востоке.
Последний их натиск остался во мне короткими рваными вспышками — память о бое всегда такая.
К рассвету они полезли в третий раз. Всем, что осталось у них к утру.
Без хитрости пошли. В лоб, по телам своих, на измор.
Я лежал у северного устья, вжавшись в глину. Карабин Кьема жёг ладонь.
Они шли густой цепью, под прикрытием брони. Два M113 ползли впереди, утюжа межу гусеницами.
— Бай! Левый передний! — Одно слово, и труба отозвалась.
Заряд ушёл точно. Передний БТР сел на корму, чадя. Из распахнутого люка повалил жирный дым.
Пехота за бронёй залегла, потом поднялась и пошла. Я взял первого, кто встал в рост.
Бил по поднявшимся, спокойно, по одному. Снимаешь того, кто кричит и машет рукой. Снял. Берёшь следующего, того, кто за ним.
Второй БТР развернул на меня крупнокалиберный. Хлестнул по устью длинной. Глина брызнула в лицо колючей крошкой.
Я канул вниз, прополз коленом ход и поднялся из бокового лаза. В десяти шагах, им во фланг.
Ударил по залёгшим сбоку, в упор. Двое уже не встали с межи.
Мои поднимались из лазов по всей дамбе. Били коротко и тут же канали. Вставали снова в новом месте.
Май работала слева, по офицерам. Выцеливала долго, потом била один раз. Тот, кто тянулся к рации, ткнулся лицом в грязь.
Шау держал устье снизу, старый и спокойный, бил в упор. Бай перезарядил трубу и достал второй БТР.
Их цепь сломалась посередине. Они залегли совсем, потом поползли назад. Назад, по своим же телам, туда, откуда пришли.
Я свистнул протяжно. Мои канули в землю разом.
И над межей стало тихо.
В нижней камере, куда я спустился отдать команды на отход и пересчёт, было не продохнуть от духоты и раненых; коптилка чадила, по стенам ползли тени, пахло кровью, потом и сырой глиной, и трое наших лежали вдоль стены на циновках, и один из них уже не дышал, а двое ещё держались. В углу, под коптилкой, сидел товарищ Там — без очков, протирая их полой, близоруко щурясь на огонёк. Он не помогал санитару и не отдавал распоряжений; он сидел и ждал меня, и по его лицу я понял, что разговор будет тот самый, которого мы оба не заводили полгода — с того самого дня, как он первый раз вписал моё имя в свою книжечку.
Он надел очки. На лице его стоял всё тот же, с самой первой нашей встречи, вопрос — «откуда у этого мальчишки растут руки», — который он носил полгода и заносил в свою книжечку, наблюдая, выжидая, не веря. Сейчас этого вопроса не было. Было другое, и далось оно ему труднее любого боя.
— Я писал на тебя, — сказал он и не отвёл глаз, тем голосом, каким зачитывают протокол. — В округ. Дважды. Что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Что крестьянский парень после контузии не воюет так, как воюешь ты. Что это либо подстава, либо человек со стороны, и веры ему нет.
Он помолчал, поправил очки на переносице. За тонкой глиняной стеной стонал раненый, и Там переждал стон.
— Я и сейчас не знаю, кто ты, — продолжил он тише. — Но я три дня смотрел, как ты держал зону, которую по всем правилам было не удержать. Смотрел, как люди шли за тобой в землю и наверх, под пули, веря, что ты их вытащишь. И ты вытащил.
Он встал — невысокий, помятый, упрямый, — и одёрнул рубаху, заскорузлую от крови раненых.
— Линия партии не велит мне это говорить. Скажу не от линии, а от себя. Командуй. Я больше не пишу на тебя. Я держу твою сторону — перед округом, перед людьми, перед кем угодно. Ты заслужил.
Я смотрел на него и молчал. Полгода я ждал от этого человека удара в спину, бумаги, ярлыка, ареста по доносу — всего, чего угодно, только не этого. Против него у меня не было оружия. Всё моё умение, что валило их роты и ломало их операции, против товарища Тама не стоило ничего: его нельзя было ни перехитрить тактикой, ни взять выучкой, ни запугать. Он был не из тех, кого берёт ремесло. Его взяло одно, чему он верил твёрже линии и твёрже своей книжечки, — кровь, заплаченная за людей у него на глазах. Я полгода молча сносил его слежку, делал своё дело и берёг своих. А теперь он стоял передо мной и ждал, что я отвечу.
— Спасибо, товарищ Там. — Просто, без чина.
Он поднял с глиняного пола свою книжечку, сунул за пазуху. И добавил тихо, уже от двери, не оборачиваясь:
— А кто ты — пусть остаётся при тебе. Земле всё равно, чьими руками её держат. Лишь бы держали.
Наверх я поднялся снова к полудню, когда из устьев вытащили последних мёртвых и уложили их в ряд на дне сухой протоки, в тени, до темноты.
Их большой удар, тот самый, которым Тёрнер собирался разом покончить с крепостью, разбился о неё и откатился. Они вошли всей силой и ушли, не взяв ни одного нашего яруса, бросив на меже столько, сколько в той, известной мне войне здесь не теряли и за месяц боёв. Я прошёл по дамбе из конца в конец, считая, и счёт выходил такой, в какой я сам поверил бы не сразу, если бы не видел его своими глазами; и теперь они знали то, чего не знали три дня назад: есть зона, в которую нельзя войти безнаказанно даже дивизией. Людей они восполнят. Это — нет.
Слух об этих трёх днях уже шёл. Молодые из соседних хуторов, прибившиеся в эти дни, подходили и держались поближе — им хватало, что я рядом, что стою. К зоне теперь шли через всю округу — на меня. Меня это не грело. Я смотрел на ряд в протоке, на маленькую Бэ с краю, и каждого своего не променял бы на десять их рот.
