Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Мёртвый рабочий всё испортил.
Снаружи послышались крики.
Почти сразу за домом заорали по-немецки, из кузова раздались вопли, которых Лёха не понял и потому решил, что это латышский, а один из освобождённых красноармейцев добавил что-то непечатное по-русски. Единственным языком, понятным абсолютно всем, оставалась активно нарастающая стрельба.
Немцы пока явно не понимали, что именно произошло. Несколько человек залегли у дома напротив, кто-то стрелял из окна, ещё одна группа пыталась обойти двор со стороны огородов. Рабочие отвечали из-за разбитого «Форда» и обломков сарая, причём количество выстрелов создавало значительно более внушительное впечатление, чем количество людей, способных их производить.
Один из красноармейцев подполз к погибшему слесарю, забрал его винтовку и несколько патронов. Второму оружия пока не досталось, и он деятельно помогал советами, что в сложившейся обстановке тоже считалось вкладом в оборону.
Лёха выглянул из пролома и увидел немца, перебегавшего к низкому каменному забору. «Росс» дёрнулся, ударив в плечо, немец исчез за стенкой.
Остался один патрон.
Следующего Лёха поймал уже возле колодца. Тот успел пригнуться, и пуля выбила щепу из деревянного ворота.
На этом Великобритания прекратила снабжение товарища Хреноваса боеприпасами.
— Патроны есть⁈
Ответили сразу с трёх сторон, но ни один ответ не оказался полезным.
— Отходим! — крикнул кто-то из портовиков. — За сараи! Через огороды!
Рабочие начали пятиться от «Форда», перебегая от одного укрытия к другому.
Раздался одиночный выстрел. Один из них, не добежав до сарая каких-то двух шагов, вдруг дёрнулся, споткнулся и растянулся на земле.
Лёха передёрнул затвор, машинально проверил пустой магазин и пополз вдоль стены сарая. В кармане оставался «Браунинг», но тринадцать патронов к нему теперь казались состоянием, которое следовало расходовать только в крайнем случае.
За углом было тихо, и Лёха осторожно высунулся проверить дорогу.
И почти столкнулся лбом с немцем, который столь же осторожно крался навстречу.
Оба оказались морально не готовы к встрече.
Немец дёрнул винтовку вверх. Лёха треснул длинным стволом «Росса» по его оружию, отводя в сторону, и в ту же секунду карабин грохнул почти у самого его лица.
Вспышка ослепила, а удар выстрела оглушил.
Лёха ничего не видел, но палец уже нажал на спуск.
Раздался сухой щелчок.
— Суко.
Дальше думать было некогда. Не меняя хвата, Лёха рванул «Росс» обратно и вслепую ткнул стволом туда, где только что было лицо немца.
Тот заорал, выпустил винтовку и схватился за глаз.
Лёха дёрнул «Росс» на себя, перехватил за ствол и несколько раз ударил прикладом. Первый раз попал куда-то в скулу, второй — уже по падающему немцу. Третий, четвёртый… Когда Лёха пришёл в себя, немец обмяк и остался лежать возле стены.
Несколько секунд Лёха тяжело дышал, всё ещё сжимая винтовку обеими руками.
И только теперь задумался, есть ли вообще большая разница между тем, чтобы всадить трассирующую очередь в стрелка бомбардировщика, поджечь «Мессершмитт» вместе с пилотом или вот так, в двух шагах, забить солдата прикладом.
Выходило, что разница была в основном эстетическая. Было бы чем, Лёху бы стошнило.
Немец оказался каким-то совсем дохлым.
В прямом значении этого слова сомневаться не приходилось, но имелось в виду другое. Длинный, тощий, с узкими плечами и совершенно не похожий на человека с агитационного плаката о превосходстве арийской расы.
Лёха наклонился, подобрал валявшийся рядом карабин и быстро обыскал подсумки. В одном нашлись металлические обоймы с пятью патронами каждая.
Две он сунул в карман, третью вставил в пазы и большим пальцем вдавил пять патронов в магазин «Маузера».
Теперь Германия тоже приняла посильное участие в вооружении товарища Хреноваса.
Лёха снова осторожно выглянул из-за сарая.
Вокруг царил уже настоящий переполох. По улице пробежали несколько немецких солдат, возле перекрёстка пулемёт зашёлся длинной очередью, мотоцикл с коляской рванул куда-то к центру Гробини. Из окон соседнего дома стреляли по двору, а другая группа немцев, судя по всему, была уверена, что противник засел значительно дальше за огородами, и усердно палили именно туда.
Грузовик, пробивший забор и сарай, вместе со стрельбой из нескольких точек произвёл впечатление куда более серьёзного советского нападения, чем заслуживали мобилизованные портовые рабочие и только что освобождённые пленные.
Кусты в конце огорода вдруг зашевелились.
Лёха вскинул немецкую винтовку.
Из зелени показалась голова в советской пилотке.
Это был третий из освобождённых красноармейцев — тот самый, который спрашивал про своих и забрал винтовку у погибшего слесаря. За ним показалась ещё пара рабочих.
— Там канава! — крикнул он. — По ней можно уйти к лесу. Немцы пока в центре Гробини!
Следом в канаву скатились двое красноармейцев и трое портовиков. Остальные в суматохе куда-то исчезли.
Канава оказалась узкой, заросшей по краям высокой травой и достаточно глубокой, чтобы человек внутри почти полностью исчезал с дороги. Идеального пути к свободе она, конечно, не представляла — местами приходилось лезть на четвереньках по грязи и продираться через крапиву, — но после радостей Гробини требования к комфорту у портового отряда заметно снизились.
Выступив предводителем отряда, Лёха прополз ещё несколько десятков метров, когда сверху неожиданно зашевелились кусты на краю канавы, совсем рядом хрустнула ветка и послышался какой-то шорох.
Лёха медленно примкнул штык-нож к «Маузеру», затем вытащил из-за пояса «Браунинг», передёрнул затвор и приготовился дорого продать эту свою жизнь.
Кусты над самой головой раздвинулись, и прямо над ним, свесившись с края канавы, обнаружилась немецкая задница.
Она была совершенно настоящая, в расстёгнутых серых штанах, и находилась так близко, что сомнений в национальной принадлежности её владельца почти не оставалось.
Сознание Лёхи, до сих пор довольно мужественно переносившее происходящее, наконец взбунтовалось.
Лёха перехватил винтовку обеими руками, приподнялся, насколько позволяла канава, и со всей силы ткнул вверх.
Немецкий воин издал вопль такой силы и ломанулся сквозь кусты с такой скоростью, словно внезапно обнаружил в себе способности раненого в зад бегемота.
Зато наверху прорезался второй голос, затем третий, а в ответ на захлёбывающийся крик почти сразу заговорили ещё несколько человек. И их становилось всё больше.
Пум! Пум!
Вверх пошли две осветительные ракеты. Резко обозначились изломанные тени.
Сзади кто-то заорал:
— Убил немца?
Лёха посмотрел на штык.
— Не думаю, скорее только настроение испортил.
Низина впереди оказалась не болотом в полном смысле слова, а заболоченной поймой какой-то местной речушки. В другое время Лёха, возможно, даже оценил бы живописность места. Сейчас же пейзаж состоял преимущественно из холодной воды, камышей и разнообразной болотной живности, совершенно не заинтересованной в исходе мировой войны.
Приходилось продираться почти на ощупь. Вода сначала доходила до колен, потом до пояса, а местами и до груди. По поверхности деловито бегали водомерки, под водой мелькало что-то с лапками, но выяснять видовую принадлежность местной фауны времени не было.
На другую сторону выбрались почти вброд, лишь последние несколько метров пришлось проплыть. Лёха первым вцепился в камыши, вытащил себя на более твёрдую землю и оглянулся.
Метров в тридцати раздвинулись кусты, и между ветками показался немец с винтовкой.
Лёха вскинул «Маузер».
Винтовка грохнула, и немец исчез обратно в кустах значительно быстрее, чем появился.
После этого организованный отход окончательно превратился в бег стада перепуганных лосей по пересечённой местности. Портовая пехота ломилась через кусты, перепрыгивала канавы, проваливалась в грязь, снова выбиралась и продолжала движение преимущественно в сторону, где не стреляли.
