ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Так… что там? Город Капустин целиком, село Капустино частично... часть поймы Волги с множеством мелких населённых пунктов… Так. Аналогичные сообщения о необъяснимых природных явлениях и пропаже людей поступают и из Казахской ССР… Так. Так…
«Акт агрессия со стороны недружественных государств всеми разумными военными экспертами по‑прежнему исключается». Мать‑перемать, Коля! Ты ж не Лигачёв… «Предлагаю считать район ЧП в Астраханской области районом масштабного стихийного бедствия... Намерен сегодня вылететь в Москву для проведения подробного доклада и консультаций. Уполномоченный Политбюро... председатель Совета Министров СССР...». Вот так вот, товарищ Горбачёв, товарищ генсек... Такие обстоятельства дел. А! А это что? Дополнение: по вашему отдельному запросу от второго первого... сообщаю. Осташкова Анна Осиповна, двадцать девятого года рождения, жительница хутора Сявино... в зоне ЧП... найдена! Жива, чувствует себя хорошо... Обеспечена отдельным койко‑местом, особым довольствием… Ну, слава богу! Хоть одна хорошая новость. Он нажал кнопку. Секретарша ответила не мгновенно, с каким‑то звоном и шипением.
– Ай… Да, Михаил Сергеевич. Извините.
Чай разлила, подумал Горбачёв.
– Людмила Аркадьевна, вы там с чаем Женю Осташкова ко мне запустите.
– Хорошо, Михаил Сергеевич.
Через пару минут вошёл с подносом референт. Горбачёв встал.
– Женя! – с удовольствием сказал он. – Осташкова Анна Осиповна, двадцать девятого года, хутор Сявино, жива, здорова, нашлась, Женя, мама ваша!
Референт (тридцатилетний мальчишка, блестящий проект, досель ни единого нарекания) подноса не уронил, с шага не сбился, пересекая кабинет, дрессировочка есть дрессировочка, но и мокрое лицо отметил Горбачёв, когда референт наливал чай в чашку и расставлял причиндалы, и пахнуло от него сквозь одеколон чем‑то человеческим, и одышка наличествовала. Горбачёв похлопал его по плечу.
– Всё хорошо будет, Женя! – сказал Горбачёв со всей верой, на какую, как Генеральный секретарь Коммунистической Партии Союза Советских Социалистических Республик был способен.
– Спасибо... спасибо... – проговорил Осташков, выпрямляясь. – Спасибо, Михаил Сергеевич!
– Ну и славно, ну и держите себя в руках, всё уже хорошо, всё в порядке. Сейчас отдыхайте, можете идти домой до завтра.
И тут мальчик заслаб.
– А можно её сюда перевезти? – спросил он.
Эх! Сорвался парень, подумал Горбачёв. Жаль! Не работник. И тут же (помимо воли) подумал: а может, контрольная группа? Вписать туда старушку? Ну и что же, что двадцать девятого года она… Ну что там, места не хватит в Озёрном? И он потратил целых пять секунд, обдумывая все аспекты, так сказать, комплексно обрисовал себе конкретную ситуацию, оценил весь спектр последствий своего возможного человеческого поступка…
Нет.
– Сейчас ничего сказать невозможно, – сказал он сурово, но и, вместе с тем, по‑доброму, успокаивающе. – За мамой вашей там специально присматривают, но, Женя, карантин! Карантин! Такая беда природная, ну что же поделать. Ничего. Ничего. Идите домой, высыпайтесь, завтра много дел. Ступайте. Присматривают за… Анной Осиповной специально, гарантирую.
С этими словами, думая, в принципе, уже о другом, он провёл Осташкова до двери, жамкая ему по пути локоток, и мягко за дверь отправил. Вернулся, сел, залпом выпил горячий чай. Возник дискомфорт. Он поставил чашку, вскочил, бросил пиджак на кресло, скоро сбегал в личные покои, в туалет, кряхтя, помочился, прислушиваясь, вымыл руки, сполоснул лицо, вытерся, вернулся, натягивая на плечи подтяжки, уставился на «паслёновский» селектор.
Проклятый капитан Житкур не звонил. Аппарат стоял в центре стола, как надгробие фантастическое. Подписей под клавишами не было, но Горбачёв наизусть знал где – что. Три клавиши слева были темны с полуночи тридцатого. Отрезаны три точки связи на территории полигона, Паслён‑9 Главный, Паслён‑9 Город, Паслён‑9 Морозильник. Справа две (Паслён‑Астрахань и Паслён‑Волжский) мигали в обычном режиме ожидания. Последняя ни к чему не привязывалась. Видеть Горбачёв этот аппарат больше не мог. Не мог он и отойти от него. Потому что во все века все сокровища все цари земные готовы были отдать за… Он оборвал себя. Нужно что‑то делать, нужно чем‑то себя занять. Не чахнуть, как царь Кощей. А то не соберёшь мощей. А то лопнет в голове сосудик, и привет, и останется уповать только на ватную палочку в пробирке в портфеле треклятого тридцатилетнего капитана, дохлый пёс его знает, куда провалившегося уже шесть дней как.
Не может Житкур сгинуть, как все капустинцы. Права не имеет. Что я тогда делать буду?
Стругацкого вызвать, подумал Горбачёв. Пусть сидит тут, рядом, вместе будем ждать. Зная, хотя б, чего. Всё как‑то… не одному.
И он разозлился. За такие мысли Андропов меня бы пинком вышиб из дела, как я только что мальчишку вышиб, за то, что тот маму пожалел. Слюнтяй. Тут десятки тысяч людей пропали, вся ракетная наука к чёрту пошла, обороноспособность страны пошла псу шелудивому под хвост, а я тут руки ломаю.
– Людмила Аркадьевна!
– Слушаю, Михал Сергееич!
Мгновенно, но голос с нотками оживления. Осташков поделился счастьем. Мы же коллектив. Мы же болеем друг за друга. Мы же болтаем языками. Горбачёв разозлился ещё больше. И это была уже правильная, верная злость.
– Черняева обеспокойте, пусть доложит текущее состояние по согласованию разговора с Вашингтоном. Немедленно.
– Слушаюсь, Михаил Сергеевич.
Вот так. Слушаюсь, так точно, и – бегом.
И тут надгробие зазвонило. Звонило оно жутко, как будто цепной пилой по рельсе.
Генеральный секретарь вздрогнул.
Перестала мигать и ровно тускло сияла клавиша «Паслён‑Волжский».
Мгновенно забыв о президенте США, Горбачёв, как выхватывают партийные работники из стола пистолет, чтобы застрелиться, выхватил из стола папку, раскрыл её пальцами правой руки, одновременно левой неся и плечом прижимая к уху неудобную тяжёлую трубку. Аж очки перекосились. Но, в общем, руки не тряслись. А всё почему? Потому что вовремя себя одёрнул главнокомандующий. Потому что кто попало на «высоту» не попадает. Потому что я… тоже Президент. Впервые всерьёз подумал он. Придётся, видимо.
Нужная страница была заложена аж двумя карандашами. Линия была под током шестой день подряд, никаких операторов, всё напрямую. Горбачёв нажал клавишу.
– Вас слушают, Паслён‑девять, у аппарата Первый, – сказал он неторопливо.
– Четверг, пятое. «Решето», –сказал ясный, неискажённый, незнакомый голос.
– Принято, четверг. «Молотилка», – ответил Горбачёв, найдя строчку. – Говорите.
– Принято. Говорит полковник Симаков, товарищ Первый, – сказал голос. – Член группы «Паслён‑девять», лист личного состава синий, личный позывной «Мороз». Имею приказание начальника группы капитана Житкура довести до вас, товарищ Первый, следующие сведения.
Слушая, Горбачёв, сложил одной рукой очки и сел, запихивая их почему‑то в карман брюк.
– Первое. Капитан Житкур жив, – сказал Симаков единым выдохом.
2021
ЛПК‑2 – Хиросима
[1] Хотя слышался он ещё долго, не мог остановиться давать советы, повышая голос по мере удаления патрона до крайней степени зычности.
[2] Домашнее прозвище Елены Ильиничны Стругацкой. – (прим. Ред.)
[3] И Стругацкий А.Н., и даже я, Энтё, мы оба прекрасно осведомлены, как правильней и интеллигентней пишется слово «портмоне». – (С.Ж.)
[4] «Двушка» – в те годы данный бытовой жаргонизм обозначал не двухкомнатную квартиру в Москве, Подмосковье и далее везде, а бронзовую монету СССР номиналом 2 копейки. Чаще всего использовалась для оплаты работы телефонного автомата. Также напр. сл. песню «Две копейки», муз. Д.Тухманов, сл. Б.Дубровин, исп. А.Барыкин. – (С.Ж., по просьбе редакции.)
