Эхо отражений (СИ) - Марченко Геннадий Борисович
За завтраком наш ночной разговор продолжился. Хозяину квартиры не терпелось побольше узнать о России, и я, отправляя в рот тонкий ломтик нежнейшей ветчины, прежде чем ответить на очередной вопрос о Екатерине II, пытался вспомнить, что же наша императрица собой представляла. Так-то я, конечно, по истории России много чего почитал в преддверии этого путешествия, но до знаний того же Радзинского, с которым невольно сравнивал свою наставницу по этой эпохе, мне было как до Луны пешком. Да и до самой Мезенцевой тоже.
Поэтому, не зная точного ответа, я предпочитал отвечать расплывчато, в крайнем случае отговариваясь, что, живя в глуши, нам приходилось питаться всё больше слухами. Но что по окончании путешествия планирую наведаться в Петербург и, если повезёт, даже воочию увидеть императрицу.
— Я бы тоже хотел посмотреть на эту женщину, о которой у нас ходит немало, скажем так, слухов, — поддакнул Скорсезе, делая глоток из своего бокала. — Увы, служба не позволяет мне отлучаться надолго из Венеции… Ну так что, сеньор Сатьин, показать вам сегодня город?
— С радостью приму ваше предложение, синьор Скорсезе!
Гуляли мы по Венеции до самого заката, а обедали и ужинали в трактирах, где мой новый знакомый бывал неоднократно и знал, где что могут предложить. Побывали на площади Святого Марка, названной в честь покровителя Венеции. где находился Дворец Дожей — он же Палаццо Дукале. Здесь заседали дожи, в обязанности которых входило руководство Венецианской республикой.
Зашли в собор Святого Марка — роскошный, богато украшенный тысячами деталей и выложенный великолепными мозаиками внутри.
В честь Святого Марка была названа и башня-колокольня — кампанила Сан Марко. Как поведал мне всезнайка Скорсезе, башня использовалась как колокольня и в качестве наблюдательной площадки, а в её шахте какое-то время располагалась пыточная клетка. Что интересно, каждый из колоколов кампанилы имел своё предназначение: Мараньона возвещал о восходе солнца, Меза-Терца о начале рабочего дня, Нона о начале перерыва, Диетро Нона о его окончании, а 12-минутный звон Тротьеры напоминал о грядущем заседании сената. Впрочем, это лишь малая часть назначения колоколов, так как в разной комбинации они оповещали о проведении казни, торжественных мероприятий, коронации папы римского и т.д.
Я даже не удивился, что и часовая башня носила имя Святого Марка. Не менее часто нам встречались и изображения крылатого льва — звериное воплощение Святого Марка. На той самой часовой башне изображение льва соседствовало с образом Девы Марии, державшей на руках младенца Иисуса.
Казалось, ничто уже не может меня поразить, но собору Санта-Мария-делла-Салюте это всё-таки удалось. Собор был возведён в память о чуме прошлого века, унёсшей жизни около 100 тысяч венецианцев, и стоял на 100 тысячах свай.
Солнце вовсю припекало, и из-под проклятого парика то и дело стекала то одна, то другая струйка пота. Боже, как они это терпят⁈ Вон, товарищ мой по экскурсии, тоже в парике, но ничуть от этого не страдает, а мне то и дело приходилось промакивать лоб одним из захваченных с собой платков. Постоянно преследовало желание стащить эту хрень с головы, но усилием воли я всё же сдерживал себя.
Прошли через мост Вздохов над узким каналом. От моего провожатого я узнал, что вздыхали здесь не от высоких чувств, а из-за грусти и безнадежности, поскольку по этому мосту проходили заключенные и в последний раз бросали взгляд на прекрасную Венецию. При этом преступник необязательно был осужден на пожизненное или смертную казнь: условия в венецианских тюрьмах были далеки от приемлемых, поэтому многие там и погибали, не дожидаясь освобождения. Именно из-за этой специфики мост сделали крытым, дабы не дать заключенному шанса на побег.
Прогулялись немного вдоль Гранд Канала, который делил Венецию пополам.
— Мы называем этот канал Canalazzo, — пояснил мой гид, — что можно перевести как «Канал-дворец», поскольку вдоль него действительно сосредоточено более сотни красивейших дворцов.
Здесь же располагались и красивейшие мосты города: Риальто, Понте дель Академия, Понте дели Скальци и Понте дела Конституционе. Под некоторыми из них мы проплыли на нанятой Джованни гондоле. Всю дорогу гондольер — парень примерно моего возраста — напевал какую-то неторопливую и мелодичную песню. Когда наше путешествие закончилось, Скорсезе в ответ на мой вопрос пояснил, что это баркарола — народная песня венецианских гондольеров. Она такая же спокойная, как вода канала.
— Ну что, угодил я вам? — с улыбкой спросил меня Джованни, когда мы вернулись домой.
— Ещё как! — воскликнул я совершенно искренне.
И жалея при этом, что мне не разрешили взять с собой мой смартфон — за этим лично проследила Ланская. А так, не исключено, в моменты, когда внимание Скорсезе было сосредоточено не на моей персоне, можно было бы сделать несколько снимков или даже записать видео. Но, может, как-нибудь в другой раз. Если он, конечно, будет.
На следующее утро прощаюсь с приветливым хозяином и после плотного завтрака покидаю Венецию на 8-местном дилижансе, запряжённой четвёркой лошадей. Мы направляемся в Удине — город на северо-востоке Италии. Это своего рода конечная станция, дальше придётся пересаживаться на другой дилижанс.
Багаж мой и моих соседей приторочен на крыше транспортного средства. В салоне — если можно так выразиться — две полки. Четверо пассажиров едут лицом вперёд, четверо — лицом назад. Я среди последних. Хорошо хоть место у окошка досталось. Справа меня подпирает упитанный тип лет сорока, от которого несёт чесноком и табаком.
А прямо напротив расположилось духовное лицо, судя по сутане и кресту на груди, которое тут же уткнулось в А вот рядом с ним сидела премилая барышня лет двадцати, путешествующая, как я понял, со своей то ли мамой, то ли ещё какой родственницей, которая периодически девушке что-то выговаривала. Время от времени девица бросала на меня заинтересованные взгляды, я отвечал ей тем же, понимая, что дальше переглядываний дело между нами не зайдёт.
Сначала дорога выложена булыжником, но километров через десять сменяется на гравий. Или щебень — я в этом не сильно разбираюсь. Пассажиры довольно быстро нашли общий язык, но поскольку все общались на итальянском с примесью венетского, слушать их разговор, ничего не понимая, было скучно, так что спустя какое-то время я попытался поспать. Сделать это, учитывая, что дилижанс не был снабжён рессорами и нас то и дело потряхивало, было не так легко, но я с задачей болеем-менее справился. К тому же подушки под задницами оказались очень мягкими, что относительно компенсировало постоянную тряску.
По пути, естественно, делали остановки, чтобы поменять лошадей и дать пассажирам оправиться и подкрепиться. У меня был с собой узелок, собранный по указанию Скорсезе благочестивой Карлой, так что я не голодал. Сыр, лепёшка, ветчина — скромно, но сытно. Правда, запивать пришлось простой водой, набранной в мою походную, выданную ещё Ириной Витальевной флягу. К слову, так же выторгованную ею у какого-то коллекционера. На донышке даже клеймо стояло, правда, уже стёртое, и понять, что оно из себя представляло, не было никакой возможности. может, сам коллекционер, продавший Ланской флягу, и знал, но меня никто не просветил, тем более что клеймо я увидел только утром, когда набирал в ёмкость воду.
Через девять часов пути мы оказываемся в Удине. Небольшой, но симпатичный городишко, где я заночевал в небольшой гостинице, в которой и поужинал. А утром уже на похожей карете, только рассчитанной на шесть седоков, отправляюсь в Клагенфурт — главный город южного австрийского региона Каринтия.
К вечеру оказываемся в Клагенфурте, размерами и числом жителей похожий на Удине и стоявшего на берегу огромного озера Вёртерзее — его я увидел ещё на подъезде к городу. В закатных лучах солнца зрелище было потрясающим. Здесь снова ужинаю и ночую в гостинице, вот только утром встаю, весь покусанный клопами. М-да, таковы они, реалии 18-го столетия… На всякий случай потряс снятый на ночь парик, который на французский манер здесь называют аллонж, но вроде из него никакой живности не выпало. Я его ещё попудрил специально заготовленной пудрой с запахом лаванды — тут подобное так же практиковалось. И всё это безобразие выйдет из моды только после Французской революции. И то не окончательно.
