Дом ночи (ЛП) - Несбё Ю

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

— Т-т-т-ты псих, — сказал Том, и я понял, что он струсил, раз уж заикнулся на один раз больше обычного.

Я все еще держал фигурку Люка Скайуокера над головой, готовый швырнуть ее вверх по реке, против течения. Из густой чащи, обступившей берега с обеих сторон, словно предостережение, эхом донесся птичий крик. Похоже на ворону. Но меня было не пронять — ни Томам, ни воронам: мне хотелось проверить, умеет ли Люк Скайуокер плавать. И вот он уже рассекал воздух. Весеннее солнце клонилось к верхушкам деревьев, едва подернувшихся молодой листвой, и свет то и дело вспыхивал на медленно вращающейся фигурке.

Люк шлепнулся в воду с негромким всплеском — летать он точно не умел. Самого его видно не было, только расходящиеся круги по воде. Река вздулась от талых вод и напоминала толстого удава, анаконду, ползущую прямо на нас.

Я переехал к родственникам в эту сраную дыру в прошлом году, сразу после четырнадцатого дня рождения, и понятия не имел, чем сопливые недомерки в таких захолустьях, как Баллантайн, спасаются от смертной тоски. Но раз уж Том проболтался, что сейчас, в-в-весной, река страшная и опасная, а дома ему строго-настрого запретили к ней приближаться, у меня появилась хоть какая-то зацепка. Уломать Тома труда не составило: он, как и я, маялся без друзей и принадлежал к касте школьных париев. Сегодня на перемене Толстяк как раз читал мне лекцию об этих кастах. Правда, меня он причислил к «касте пираний» — мне сразу вспомнились рыбы с челюстями как пильные диски, способные за пару минут содрать все мясо с быка, так что каста показалась мне вполне крутой. И только когда этот жирнозадый боров заявил, будто я и моя каста стоим ниже его собственной, мне пришлось ему врезать. К несчастью, он настучал учительнице, мисс Бердсонг — как я ее называл, — и та прочитала классу длинную нотацию о доброте и о том, что случается с теми, кто ее лишен (если коротко — из них вырастают неудачники). После этого никаких сомнений не осталось: новенький городской задира — чистокровная пиранья.

После уроков мы с Томом спустились к реке и вышли на деревянный мостик в лесу. Когда я достал из сумки Люка Скайуокера, глаза у Тома округлились.

— Г-г-где ты его взял?

— А сам как думаешь, балбес?

— Т-т-ты не мог купить его у Оскара. Там все раскупили.

— У Оскара? В этой крысиной норе? — рассмеялся я. — Может, я купил его в городе, еще до переезда, в нормальном магазине игрушек.

— Нет, потому что эта модель только в этом году появилась.

Я пригляделся к Люку внимательнее. Неужели одну и ту же фигурку выпускают в новых версиях? Разве Люк Скайуокер не должен оставаться все тем же дурацким героем Люком Скайуокером во веки веков, аминь? Я никогда об этом не думал. О том, что вещи могут меняться. Что Дарт и Люк, например, могли бы поменяться местами.

— Может, я раздобыл п-п-прототип, — сказал я.

Том посмотрел на меня так, будто получил пощечину: наверное, ему не понравилось, что я передразниваю его заикание. Мне и самому было противно, просто ничего не мог с собой поделать. Так повелось всегда. Если окружающие еще не успели меня невзлюбить, я тут же заботился о том, чтобы исправить это. Такой же рефлекс, который заставляет людей вроде Карен и Оскара-младшего улыбаться и быть со всеми паиньками, только шиворот-навыворот. Не то чтобы мне не хотелось нравиться другим, просто я заранее знал: меня все равно никто не полюбит. Поэтому я играл на опережение: добивался их ненависти на собственных условиях. Пусть ненавидят — зато слегка побаиваются и не смеют лезть. Вот как сейчас: я видел, что Том догадался, откуда у меня Люк, но ляпнуть вслух, что фигурка краденая, так и не посмел. Я стащил ее на вечеринке у Оскара-младшего, куда позвали весь класс — даже нас, отщепенцев из касты пираний. Дом у него был вполне ничего, не настолько роскошный, чтобы мозолить глаза, но больше всего бесило другое: какими самодовольными были родители Оскара и как все комнаты ломились от самых крутых игрушек — лучший магазинчик, какой только отец мог устроить для сынка. Фигурки трансформеров, игры для «Атари», магический шар-восьмерка и даже «Нинтендо Геймбой», которого еще вообще не было в продаже. Какая Оскару печаль, если пропадет одна игрушка? Да он и не заметит. Ладно, может, потеря Люка Скайуокера его и проймет: я приметил фигурку заботливо уложенной в его постель, словно плюшевый мишка. Ну не детский ли сад?

— В-в-вон он! — Том показал пальцем.

Голова Люка торчала из воды: фигурка с бешеной скоростью неслась к нам, будто плыла по реке на спине.

— Молодчина, Люк, — сказал я.

Фигурка скрылась под мостом. Мы перебежали на другую сторону перил, и Люк вынырнул снова — смотрел на нас снизу вверх с этой дурацкой полуулыбкой. Дурацкой, потому что герои не должны улыбаться. Они должны драться, у них должны быть суровые лица бойцов, они обязаны показывать, что ненавидят врагов так же сильно, как ненавидят... да плевать что.

Мы стояли и смотрели, как Люк уплывает прочь. В большой мир, навстречу неизвестности. Навстречу тьме, подумал я.

— Что теперь будем делать? — спросил я. В одном месте у меня уже свербело шило, и от этого зуда нужно было избавиться, а избавиться можно было, только если что-нибудь произойдет — что-то такое, что заставит думать о другом.

— М-м-мне надо домой, — сказал Том.

— Рано еще, — сказал я. — За мной.

Не знаю, с чего вдруг я вспомнил про телефонную будку, стоявшую на холме у шоссе, на самой опушке леса. Странное это было место для телефонной будки в таком крошечном городке, как Баллантайн: я ни разу не видел, чтобы ею кто-нибудь пользовался, да и людей рядом почти не встречал — только редкие проезжающие машины. Когда мы подошли к красной телефонной будке, солнце опустилось еще ниже: весна только начиналась, и темнело все еще рано. Том неохотно тащился следом — видимо, не смел мне перечить. Да и, как я уже говорил, ни один из нас не купался в друзьях.

Мы втиснулись в телефонную будку; дверь за нами захлопнулась, и звуки внешнего мира сразу затихли. Мимо прогрохотал грузовик с заляпанными грязью колесами и огромными бревнами, свешивавшимися с прицепа. Он скрылся вдали по шоссе, которое прямой стрелой рассекало плоский однообразный пейзаж с пашнями, огибало городок и уходило к границе округа.

На полочке под аппаратом и монетоприемником лежала желтая телефонная книга — не слишком пухлая, но ее с лихвой хватало на номера всех абонентов не просто Баллантайна, а всего округа. Я принялся листать страницы. Том демонстративно посмотрел на часы.

— Я-я-я обещал быть дома к...

— Тс-с! — сказал я.

Палец замер на строчке «Йонассон, Иму». Странное имя, небось какой-нибудь чудик. Я снял трубку — она крепилась к аппарату бронированным тросиком, будто кто-то всерьез опасался, что ее оторвут с корнем и сбегут с этой серой трубкой. Я набрал номер Иму Йонассона блестящими металлическими кнопками на аппарате. Всего шесть цифр — в городе у нас было девять, но здесь, полагаю, больше и не требовалось, раз уж на каждого жителя приходилось по четыре тысячи деревьев. Затем я протянул трубку Тому.

— Ч-ч-что? — только и выдавил он, глядя на меня в ужасе.

— Скажи: «Привет, Иму, я дьявол и приглашаю тебя в ад, потому что там тебе самое место».

Том лишь покачал головой и вернул мне трубку.

— Давай, балбес, не то в реку сброшу, — сказал я.

Том — самый щуплый пацан в классе — съежился и стал казаться еще меньше.

— Да шучу я, — рассмеялся я. В тесной, словно лишенной воздуха телефонной будке собственный смех прозвучал чужим даже для меня. — Ну давай, Том, прикинь, как будет смешно, когда мы завтра в школе расскажем остальным.

Я заметил, как в нем что-то шевельнулось. Мысль о том, чтобы произвести впечатление. Для того, кто отродясь никого ничем не поражал, это было серьезным доводом. Но главное — я сказал «мы». Он и я. Двое приятелей, которые устраивают розыгрыши на пару: набрали чужой номер смеха ради и теперь задыхаются от хохота, хватаясь друг за друга, чтобы не свалиться, пока бедолага на том конце провода гадает, не звонит ли ему сам дьявол.