Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна

— Обойдемся без отвязки… — Дуня отерла рукавом вспотевший лоб и попросила. — Давайте постоим пять минут. Голова закружилась.

— Нахватала ты в усыпальне, ведемушка, — Липовна подхватила ее под руку. — Ничего. Вернемся на мельницу — скинешь на огонь.

— И одежу туда же отправишь. — согласно забормотал щурок. — А то вон, понацеплялося к подолу!

— Так печки нет…

— А ты в костерок. Перевертень веток насобирает, подпалишь — и туда! Так скопом и горят!

— Он не перевертень… его насильно обратили…

— Ну, пусть и насильно, а суть все одна. — Паисий подпер Дуню с другой стороны, не давая съехать на землю. — Шагай потихохоньку, ведемушка. Мы почти добрались.

Впереди за деревьями показался разросшийся ивняк, со стороны озерца потянуло свежестью и тиной.

Сил у Дуни почти не осталось — никогда еще она не чувствовала себя настолько скверно. Нужно было подойти, посмотреть — как там Монах, но она не могла заставить себя это сделать — привалилась спиной к бревнам да так и осталась сидеть.

Сознание поплыло куда-то, и перед ней возникла косматая сгорбленная тень, забормотала отрывисто: «наследила, найдет, придёт! наследила, найдет, придёт, не отстанет!»

— Кто… придёт? — Дуня не расслышала своего вопроса.

Но богинка поняла, потянулась к ней, заговорила плаксиво:

— Была детка, да забрал! Нету больше детки-и-и! Нету доченьки-и-и!

— Не смотри на нее! — завопил внутренний голос, и Дуня уставилась на траву, а тень склонилась совсем низко, дохнула в лицо прелыми листьями и перегноем: «Из-за тебя поднялся! Ты виновата! Ты! Ты! Ты!!»

— Ведемушка! — голос Липовны выдернул Дуню из видения. — Готов костерок. Идем к нему. Обопрись на меня.

— Сама… — Дуня встала на четвереньки да так и доползла до огня.

Посидела, согреваясь и разглядывая яркое веселое пламя. А потом со вздохом поднялась. Задрала подол платья, потрясла над огнем, забормотала совершеннейшую заумь:

— Батюшка-огонь!

Матушка-искра!

Как вы жжете-палите

Лес густой,

Так сожгите-спалите с меня

Страхи и уроки,

Призоры-переполохи!

Щипоту и ломоту!

Худобище и озёвище!

С буйной головы!

С тела белого!

С платья длинного!

Сожгите-спалите!

Все в прах обратите!

Пламя взвилось, почернело, послышался громкий треск и будто бы вой.

Дуню с ног до головы окатило волной жара, и когда он спал — пришло облегчение.

— Одежу бы еще в костер! — бубнила сзади Липовна. — Боюсь, не все перетряхнула с подола!

— Сожгла бы. Не жалко. Но в чем я тогда останусь?

— Эх, правда твоя! Тогда вот что — дымом еще себя умоешь. И Монаха своего тоже. Слышь-ка, кузнец-молодец? Наломай веток мозжухи. За мельницей его много наросло.

Овертун поворчал недовольно, но отправился за ветками. А Дуня, наконец, подошла к лежащему на траве Монаху, присела возле него, вглядываясь в заострившиеся неподвижные черты. Легонечко коснулась бледного лба и тут же отдернула руку — кожа Монаха была ледяной и влажной.

— Его нужно согреть! Поскорее! — Дуня попыталась подтащить Монаха поближе к костру.

— Оставь его. — проворчала Липовна. — Умоешь дымом — он и отогреется.

— А меня умыть? — подала голос самобранка из кармана Паисия. — Слыхивала я, что мозжухин дым молодость возвращает! А ну, вынай меня, бородач!

— Умою и тебя. Не кричи. Только сомневаюсь, что дым молодость вернет.

— Дым от мозжухи отгоняет тьму и зло, отгоняет нежить… А если ветки вощиной обернуть… — начала было перечислять Липовна, но тканька ее перебила:

— Ты слышишь меня, Евдокия? Я требую для себя дымного омовения! Можжевеловый дым для красоты очень пользителен! От Вересухи передается, надолго остается!

— От какой Вересухи? — Дуня аккуратно стала пристраивать ветки на прогоревшие до углей дрова.

— Такой! Вересуха под вересом обитает. Можжевельник не только мозжухой, но и вересом раньше называли. И вот на Купалу выходит из-под него Вересуха и начинает парней сманивать. Вся из себя красавица — золотые волоса до пят, глаза зелены, губы что вишни… Парни от ее красоты прямо ума лишаются. Ну, и пропадают после. Вересуха их жизненные соки выпивает!

— Упыриха что ль твоя Вересуха? — Паисий вытащил скатерку из кармана и разложил подле костра.

— Сам ты упырь! — возмутилась та. — А то не знаешь, что упыри из людей получаются? Вересуха — нечистая сущность.

— Брехня все. Бабкины сказы. Не слыхали мы про такую!

— Бабкины? Бабкины⁇ — пронзительный голос самобранки взвился под облака. — Это я-то бабка⁇!

— Да не ты, а энти… которые сказы придумали… — смутился щурок.

— Энти… — передразнила его скатерка и вздохнула. — А я ведь тебя за приличного приняла. Все вы, муЩины, одинаковы!

— Да я ж не хотел! Ты не так поняла… — принялся оправдываться Паисий, и Дуня перестала прислушиваться к их болтовне.

Можжевеловые ветки занялись тотчас, пламя скользило между ними, рассыпая по сторонам золотистые искорки.

— Торопись, ведема! — шепнула Липовна. — Мозжуха долго не горит!

Дуня кивнула и осторожно подчерпнула смолистый дымок ладонями. Сначала отерла им руки, потом — омыла лицо, прошлась по волосам, ногам, и, наконец, платью.

— От усталости, от бессонья, от хворобья да недобрых хвостов-прилипал, от призоров до озёвов, от худого глазу… — бормотала позади кикимора, а язычки пламени помаргивали и трепетали, постепенно одеваясь в серый пепел.

Завершив свое импровизированное омовение, Дуня принялась «обливать» дымом и Монаха, с радостью подмечая как постепенно розовеет его кожа и бледнеет шрам. Она даже заметила едва уловимое движение ресниц, и затормошила, позвала:

— Миша! Миша!! Ты меня слышишь? Монах⁇

Дуня похлопала его по здоровой щеке. А потом, не удержавшись, прикоснулась к ней губами.

— Не слышит. — вздохнула крыса. — Дым его очистил маленько. И только. Такое вредительство просто не снять.

— Ты мне отвязку обещала, — решил напомнить о себе овертун. Ему явно не понравилось внимание, которое Дуня оказывала Монаху. И тем более ее поцелуй.

— Да! Сейчас… — Дуня виновато улыбнулась. — Сейчас все сделаю. Мне нужен кусочек твоего меха.

— Бери сколько нужно.

— Совсем немножко… — Дуня выдернула несколько шерстинок с плеча оборотня, пошептала над ними и бросила в костер. И когда потянулся дымок — велела и ему умыться.

Овертун неуклюже подчерпнул дым лапищей, повозил ею по башке и выжидательно воззрился на Дуню:

— Ну? Это все?

— Не совсем. Пепел от меха смешается с пеплом от можжевельника. К нему нужно будет добавить земли с того места, где ты спишь.

— Зачем?

— Высыпешь все в Замошье.

— Зачем⁇

— Ты ж к земле привязан. Она якорьком послужит. Ведемушка все хорошо продумала! — похвалила Липовна.

— А как же отвязка? Она не сработала?

— Надеюсь, что сработала. Но рисковать и задерживаться здесь не хочу. Поэтому возьми земли!

Овертун зарычал тихонько, но ослушаться не посмел. Копнул немного в углу, ссыпал в платочек, который подала ему Липовна. Потом поворошил затухший костер, прихватил горстку золотистого пепла от можжевельника и немного буроватого — от шерсти.

Дуня помогла навязать узелок на самодельном мешочке и объявила, что можно отправляться.

— Паисий, Липовна, вы ничего не хотите взять на память?

— Память — она вот здесь! — Липовна постучала себя по голове. — А остальное — тлен.

— Все здесь, все здесь, — закивал, затряс косичками щурок, и вдруг спохватился, разохался. — А как же Епимах Василич? Нехорошо ведь с ним стало!

— Нехорошо, — согласилась Дуня. — Я вернусь, чтобы… чтобы его успокоить. Обещаю вам это.

— Обещает она! Ха! — фыркнула самобранка. — Как выводить народ станешь, обещалкина? Как обратную дорогу найдешь?

— Клубок к перекрестку выведет… — Дуня осеклась и побледнела, сообразив, что не помнит, где его оставила!

— У ивняка твой клубок. — пришел на помощь овертун. — Я его под корни перекатил, чтобы никто не позарился. Там и лежит.