Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна

Лежащая рядом самобранка фыркнула и поинтересовалась, когда Дуня собирается навестить овертуна.

— Сейчас пойду. К Панасовне. И к Фиодору. Отольешь и им варенья, Звездочка?

— Уже. Все в корзинку сложила. Там и бублики, и варенье.

— Меня туда тоже положи, Евдокия! — потребовала скатерка. — С тобой в гости пойду. Я соскучилась.

— По кому это соскучилась? Неужели по перевертню? — Поликарп Иваныч от удивления пронес мимо рта ложку с вареньем.

— И по нему тоже. — голос самобранки сделался мечтательным. — Хочу поглядеть, как у Панасовны в дому все устроено. Может, останусь там пожить.

— К щурку поближе подбираешься? — Дуня расправила складки на тканьке.

— И шо с того? Я за инициативу во всем! Учись, Евдокия. Перенимай опыт. Такие муЩины рядом, а ты по лугам шастаешь да бублики лопаешь.

— Хозяюшка сама знает, как ей поступать! — возмутилась Звездочка.

— Ты хоть помолчи, непутевая! — тут же отпела ей самобранка. — Только и умеешь, что вздыхать да мечтать! А предмет мечтаний рядом бублики лопает и бородой в варенье возит!

Поликарп Иваныч всхрюкнул и закашлялся, залившаяся краской Звездочка принялась стучать ему по спине.

— Ну, завела! — беззлобно взмекнула Марыська, ей нравилась болтовня самобранки. — Умную из себя выставляешь, а того не ведаешь, что росой, которую хозяюшка собрала, молодость вернуть можно.

— От курса омолаживания не откажусь! Евдокия! Отольешь и для меня росы! Прополоснешь меня после бани! А лучше на ночь оставишь замачиваться! Поняла?

— Как ты ее только терпишь, хозяюшка? — Звездочка начала собирать со стола посуду. Поликарп Иваныч бестолково толокся рядом — помогал.

— Про Монашека уже позабыла? — поддел он не в меру разболтавшуюся тканьку.

— Про него и без меня есть кому думать. — тотчас отбрила та. — Мне поосновательнее мущины нравятся, степенные да хозяйственные.

Воспользовавшись тем, что скатерка отвлеклась на домового, Дуня взяла корзинку с гостинцами и вышла.

Ей было сейчас не до громких разглагольствований обнаглевшей тканьки.

Марыська, как уже повелось, потрусила следом, бормоча, что «сперва бы надо было почитать про обряд, а уж потом идти».

— Вернусь и почитаю. Помолчи, Марыся!

В голове у Дуни неприятно задергало, ладони взмокли — чем ближе она подходила к дому Панасовны — тем сильнее волновалась.

Стараясь успокоиться, Дуня даже немного постояла перед калиткой, и, перехватив сочувствующий взгляд козы, разозлилась на себя и наддала ногой по доскам.

— Бряк! — калитка резко распахнулась, и за ней обнаружился держащийся за лоб овертун.

— Давно я искры не ловил, — усмехнулся он от земли.

— Что ты здесь делаешь⁇

— Разболтавшуюся петлю подправить пытался. Да только лапами много не наработаешь.

— Я помогу! Сегодня! Вечером выпьешь молока с росой и проведем обряд.

— Правда? — овертун подался к Дуне и, обхватив лапищами, прижал к мягкому меху. — Правда поможешь, вейка?

— Как… как ты меня назвал⁇ — сердце ухало так громко, что Дуня едва расслышала слова кузнеца.

— Вейка. Веточка. Тебе очень подходит. Такая же тоненькая, но сильная. Не сломить.

Нужно было отстраниться, выпутаться из его объятий, но Дуня еще глубже зарылась в мех. Ей стало так хорошо и спокойно, как в детстве, когда она чувствовала себя под защитой взрослых, и не нужно было ничего решать и ни о чем беспокоиться.

— А ну, отпусти хозяюшку! — Марыська налетела сзади, боднула овертуна в лапищу. — Хозяюшка! А ты чего застыла? Вон Панасовна ждет на крылечке!

— Панасовна?.. — Дуня, наконец, отлепилась от кузнеца и, избегая смотреть на недовольно сопящую козу, побежала к домику бабки.

Панасовна стояла на крылечке не одна — из-за ее спины выглядывали улыбающиеся Липовна и Паисий.

— А мы хотели до тебя идти, ведемушка! — радостно поприветствовали они Дуню. — Пирогов от Панасовны принести.

— Я тоже не с пустыми руками, — Дуня счастливо рассмеялась. — Звездочка баранок напекла. И варенье из одуванчиков сварила.

— Я люблю из одуванчиков, — подошедший овертун прикоснулся губами к Дуниным волосам, и по спине побежали мурашки.

— Любишь? — она обернулась, едва не уткнувшись ему в грудь. — Ты вспомнил, да? Вспомнил себя настоящего⁈

— Нет. — он с досадой крутанул башкой. — Ничего не помню. Просто… знаю. Странно, да?

— Ничего не странно. — Марыська с пыхтением влезла между Дуней и оборотнем. — Хватит уже хватать хозяюшку! Не про тебя рождена!

— Вы проходите, проходите! — Панасовна принялась зазывать всех в дом. — У нас и стол накрыт.

— Спасибо. Мы позавтракали, — чинно поблагодарила коза и прихватила зубами за руку раскрасневшуюся Дуню. — Повидали вас и дальше пойдем. Нам еще Монашека навестить нужно.

— Монах разве не у тебя? — обрадовался овертун.

— У Фиодора квартирует. — Марыська все настойчивее тянула Дуню от крыльца. — Мы после баньки его туда определили. А как очнется — так уж сами с хозяюшкой решат, где им жить.

— Жить… вместе — жить? — растерянно взрыкнул овертун.

— Нет! Не вместе! — Дуня попыталась притормозить возле калитки, но Марыська проволокла ее дальше — прямо в торчащих у забора сестриц Ипатьевных.

— Будь здрава, хозяйка! — загалдели те хором. — Мы мимо шли, а тут ты. Слух прошел, что ты с женихами вернулась. И соревнование устроить хочешь, чтобы одного уморить, а второго оставить.

— Да она уже уморила! Одного в оборотня превратила! А второго опоила чем-то, чтобы не сбег. — из-за старух сунулась замотанная в платок Аглая. — Хозяйка, называется! За деревней не следит! Деревенским не помогает! Вон Ксанка как вчера в ночь в лес ушла — так до сих пор не вернулась! А этой хоть бы что!

Глава 24

— Брешет Аглая! Дома Ксанка! — по улочке к Дуне торопился дед Фиодор. — Только у меня была, на твово молодца глядела.

— Что же ты смуту сеешь, любезная? — овертун двинулся в обход Аглаи, и та сжалась под его гипнотизирующим взглядом.

— Аглайка такая! — Ипатьевны дружно попятились. — Норовит всех рассорить! Плететь интриги как паучиха! Все потому, что хозяйкой не стала! А уж как нос задирала, гонористая!

— В другой раз голову откушу! — ласково взрыкнул овертун и наддал Аглае лапой по спине. — А ну, пошла отсюда!

Повторять второй раз не потребовалось — Аглая припустила по улочке, за ней, то и дело оглядываясь, потрусили старухи.

— Совсем обнаглела бабенка. Давно пора ей на место указать, — запыхавшийся Фиодор поклонился овертуну. — Одежу, хозяюшка я приготовил. Хоть сейчас забирай.

И, отвечая на удивленный Дунин взгляд, пояснил:

— Чубастенькая твоя залетала. Мышуха. От нее и узнал. А как на Ксанку то рассердилась из-за поцелуя.

— Из-за какого поцелуя?

— Дак это… — дед закряхтел и почесался. — Ну… дак… ты не думай, касатушка, ничего таковского! Он как лежал в беспамятстве, так и лежит. Глупая девка сказку вспомнила, где принцесску поцелуем пробудили. Вот и решилась проверить — сработает такое или нет.

— А ты куда смотрел, старый? — возмутилась Марыська. — Почему не остановил?

— Да за вами молодыми, разве поспеешь? — начал оправдываться дед, с опаской поглядывая на поскуливающего от смеха овертуна.

— Не надо было ее впускать!

— Эх, касатушка. С раннего утра почти все деревенские у меня уже побывали. Только Клавка еще не заглянула. Я что подумал — может пусть и она Монашека поцелует? Она бабочка сочная. Не то, что Ксанка.

— Какая еще Клавка⁇

— Клавка. Рыжая. С Власюков. У нее еще Поликарпыч шабашил. — затараторила Марыська. — Клавкина бабка в Замошье проживала. Дом ей оставила. Вот Клавка и наведывается сюда. Приглядывает за ним.

— И то правда, дед, пусть еще и Клавка его поцелует, — прохрипел довольный овертун и подмигнул Дуне синим глазом.

— Обойдется! Ни Клавки, никого другого в дом больше не пускать! — такой подставы от деда Дуня не ожидала. — Монах не экспонат в паноптикуме!