Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна

— Не надо. Ждите меня здесь. Не волнуйся, Марыся. Я справлюсь. Я сильная.

Дуня провела своим ведьмовским ногтем по ладони и сцедила в молоко потянувшуюся ниточкой кровь.

— Хватит, хозяюшка! — Марыська отодвинула чашку из-под Дуниной руки. — Иначе ведь не отлипнет от тебя!

— Не отлипнет — отворотом отвяжу. — Дуня подула на ладонь, останавливая кровь. А потом взяла чашку и вышла.

В бане было не продохнуть от жара. От порожка к Дуне сразу бросились жиганята, ухватили за платье, повлекли к отсвечивающей красным каменке.

Там на полу лежала навытяжку мохнатая туша. Голова овертуна была скрыта под платком, лапы раскинуты.

Как же я стану его поить? — в смятении подумала Дуня, а сзади проскрипело нетерпеливо:

— Заждалися, хозяйка! Пора!

И завело нараспев:

— Поверну-покручу! Коло оборочу!

Жиганята рассыпались вдоль туши, ловко и быстро перевернули овертуна мордой вниз и сразу же вернули обратно. Среди них в дымном чаду Дуне привиделись борода Поликарпа Иваныча и торчащий щеточкой чубчик мышухи. А голос позади все продолжал гудеть:

— Заберу из ино, в Явь закину!

Скорее механически, чем осознанно Дуня склонилась над приоткрытой пастью оборотня, принялась медленно переливать из горлышка окрашенное ржавым молоко.

От пота щипало глаза. Рука тряслась. Дуня боялась, что овертун захлебнется, что часть молока не попадет внутрь. Она старалась изо всех сил, а сзади над ухом колоколом надсаживался баенниик:

— Сброшу-скину прежнюю личину! От шкуры освобожу! В истинный облик верну!

— Режь! — баенница сунула Дуне остро заточенный нож на длинной деревянной ручке.

— Но…

— Режь!!

Овертун шумно выдохнул и заворочался, и жиганята навалились ему на лапы, пытаясь удержать в прежней позе.

— Режь!!! — голос банницы сорвался на визг. — Промедлишь — не успеешь!

— Я не могу! Нет! — Дуня завертела головой, отказываясь, и сильная банникова лапища обхватила ее запястье, завела руку вверх и с размаха опустила.

Нож ткнулся в грудь овертуна, заскользил вперед, с усилием продираясь сквозь мех. Лопнувшая шкура распахнулась по сторонам словно полы тяжелой шубы, и внутри обнаружился голый, весь покрытый перьями человеческий торс! Узор был нанесен настолько искусно, что Дуня не сразу распознала в нем татуировку.

— Держись, соколик! — банник ухватил овертуна за бока и выдернул из шкуры. Тот вскрикнул пронзительно, по птичьи, завертел головой и, распахнув глаза, слепо уставился на Дуню.

— В-веточка… ветка… — рука в браслете потянулась к ней и опала. — Ветка-а-а…

Синие глаза подкатились. Овертун захрипел.

— Держись, соколик! Еще полетаешь! — продолжая бормотать, банник опрокинул овертуна на полок, принялся нахлестывать веником из гибких черных прутьев. Жиганята с остервенением рвали брошенную на полу медвежью шкуру, швыряли клочки в печь и огонь жадно слизывал остатки.

— Боюсь не выдюжим! — банница окатила овертуна душистым травяным отваром, заскребла ногтями по груди. — Сердце молчит!

— Позови его по имени, хозяйка! — проревел банник, отбрасывая в сторону веник. — Имя удержит! Не даст уйти!

— Я не знаю! Не знаю, как его зовут! — в отчаянии Дуня склонилась над кузнецом. Положила ладони ему на лоб, пытаясь передать свое тепло.

— Крови нужно, хозяюшка! — шепнул снизу Поликарп Иваныч. — Видать, маловато ее было в молоке.

— Крови? Крови! Конечно! Сейчас! — Дуня продрала ногтем ладонь и опустила ее на посиневшие губы кузнеца. — Отвернись, откатись, обратно воротись! Отвернись, откатись, обратно воротись! Воротись и останься! Здесь-здесь-здесь!

Она кричала что-то еще, не останавливаясь, не различая слов. И вдруг почувствовала слабое движение под рукой.

— Вейя! Вейюшка-а-а!

Губы шевельнулись и жадно припали к ладони, вместе с кровью потянули силу, а потом и саму жизнь.

Дуня попыталась отдернуть руку, но та словно приросла к кузнецу.

Дуня хрипела, пытаясь вырваться, а вязкая липкая духота обволакивала её все плотнее, сдавливала со всех сторон и, наконец, полностью поглотила.

Дуне снилось небо. Она парила легко, в струе воздуха скатываясь до самой земли и взмывая.

Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Это не она летала — это гребень скользил по волосам, кто-то нежно перебирал распущенные пряди, как когда-то Звездочка…

Дуня лежала, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это приятно ощущение.

Постепенно сквозь тишину прорезались голоса. Недалеко от нее беседовали двое.

— Верно говоришь, батюшка-карактерник. Дуняше нужно отлежаться. А то ведь потрясение за потрясением!

Ответ прозвучал неразборчиво.

Кто-то приблизился к кровати и замер, следом процокали Марыськины копытца да прозвучало жалостливое:

— Сосем умучили нашу хозяюшку. Сноровистее ее расчесывай, Звездочка! Чтобы волоса подлиньше отросли!

Шершавый палец нежно прошелся по Дуниной щеке, поправил прядку надо лбом.

— Прости, Веточка. Не смог я вовремя остановиться.

— Не вини себя, батюшка-карактерник, — сладко пропела коза. — Ты же между инью и Явью болтался. Где тебе было остановиться-то. Да и без хозяюшкиной силы ты бы не смог вернуться.

— Не смог бы, Марыся. — широкая теплая ладонь коснулась Дуниного лба, и мысли спутались, веки отяжелели, Дуню снова потянуло в сон.

— Попустило нашу красавицу. — довольно проворковала Марыська. — Пускай теперь отдыхает. Пойдем, оставим ее. Успеешь еще наглядеться.

Шаги стали удаляться, деревянный гребень энергичнее заскользил по волосам.

— Яйцо не трогайте. Когда обогатитель вылупится — задание ему придумайте. — услышала Дуня сквозь дрему.

— Да уж придумаю, не беспокойся! Хорошо бы он до ярманки проклюнулся. Я уже список нужного пополнила! И для дела, и для радости! Велю ему клады поискать, чтобы с золотыми монетами да украшениями побогаче!

— Клады! Клады! — восторженно залопотала мышуха. — На ярманку из Заморья хрукту привозят! За золотую монетку можно много забрать!

— Пускай ищет клады, — согласился кузнец. — Его пять раз о том попросить можно. На шестой он бросится.

— Разорвет. Знаю. Слыхала. Надо будет хозяюшку предупредить, чтобы защиту поставила.

Разорвет? Кто разорвет? О каком обогатителе они говорят?

Дуня хотела открыть глаза, но не смогла.

— Тут защита не поможет. Я к тому времени уже прилечу, сверну ему башку.

— А топор то захватишь?

— Будет и топор. Сказал — выкую. Значит — выкую. Жизни в вашем Монахе почти не осталось. Потому сам обряд проведу. Незачем Дунюшке силой разбрасываться.

— Уж проведи, батюшка! Монашек мужичок неплохой. Да и хозяюшке помог чем смог.

— Сделаю. Вытащим и его. А уж потом пусть Дунюшка решает.

— Да что решать-то? Что решать, когда все давно решено? — голосок козы зазвучал масляно. — Видала я, как хозяюшка на тебя смотрит! Потому будь уверен — не нужен ей тот, другой!

— Не нужен! — с готовностью подхватили Поликарп Иваныч с мышухой. И самобранка насмешливо фыркнула.

— Аглае скажи, если вякнет что про Дуняшу — откручу голову как той змеюке, которую она в яйце подкинула.

— Аглайку давно приструнить пора. Хозяюшка только обещала ее в гусыню обратить, да все жалеет. И как мы жили без тебя до сих пор? Как справлялись? — совсем рассиропилась коза. — Ты возвертайся поскорее. А мы пока за хозяюшкой поухаживаем, развлечем, чтобы без тебя не скучала.

Глава 25

К моменту пробуждения Дуни кузнец-колдун покинул Замошье.

Дуню это сильно разочаровало. Ей хотелось увидеть новообращенного. Услышать, как он называет ее веточкой, как благодарит…

При мысли о кузнеце сердце защемило сладко, и Марыська, тревожно переглянувшись со Звездочкой, заторопила, разворчалась:

— Поднимайся, хозяюшка. Умоешься. Позавтракаешь нормально. А после план составишь — за что первее браться, а что на потом отложить.

— А кузнец? Когда он обещал вернуться? — не спросить об этом Дуня не могла.