В западне (ЛП) - Куинн Ребекка
Игнорируя мои требования, Доминик кричит наверх:
— Бо, на страховке!
Более крупный мужчина поправляет ноги на скале и отклоняется назад.
— Готов.
— Спускаю.
К тому времени, как ботинки Бомонта с хрустом ступают на осенние листья, устилающие лесную землю, небо уже погружается во тьму, а седая скала обведена серебряным лунным светом. Я не свожу глаз с висящего на верёвке и насвистывающего солдата.
Бомонт вращает плечами.
— Напомните мне больше никогда не соглашаться на пари с Лаки. Устраивать гонку было тупой идеей.
— Вы устроили гонку? — мой взгляд резко мечется к нему, а потом обратно к Люсьену. — Во время фри-соло20?
Из всех нелепых, бессмысленных…
Я делаю глубокий вдох, пока мой переполненный адреналином мозг захлёстывают фантазии — фантазии о том, как я заставляю Люсьена встать на колени, об ошейнике на его шее, о том, как слышу его задыхающиеся, сладкие извинения.
— Спусти Люсьена сюда, — протягиваю верёвку, и кривая улыбка Доминика превращается в невыносимую ухмылку, когда он забирает её из моей руки.
— Что-то ты слишком уж беспокоишься о своём пациенте, Джаспер, — хихикает Бо.
— Бывшем пациенте, — сухо поправляю я. На самом деле именно этот непрофессиональный внутренний конфликт из-за Люсьена и стал причиной, по которой я незаметно отошёл от своей роли их военного психолога.
И всё же выпад Бо попадает в цель. Тяжело сглотнув, я отгоняю порочные мысли. Это трудно — с каждым разом, когда они возникают, всё труднее, — но я справляюсь. Я должен быть сильнее этой отвратительной слабости внутри меня. Моя жалкая, истёртая до нитей честь требует этого.
Жаль только, я не знаю, как ему удаётся так быстро лишать меня самообладания.
— На страховке? — весело кричит вниз Люсьен, и мой глаз дёргается.
Как он смеет сейчас веселиться? Как смеет настолько не ценить это великолепное, совершенное тело? Как смеет так беспечно относиться к собственной жизни?
Не дожидаясь подтверждения Доминика, Люсьен резко откидывается назад, раскидывая руки и смеясь, словно под ним нет пятнадцатиметровой пропасти.
В голове становится совершенно пусто. Мысли исчезают напрочь. Пока он падает, мой желудок тоже ухает вниз. Сердце на мгновение останавливается, а затем бешено начинает колотиться вновь. Я вижу, как всё хорошее, чистое и прекрасное в моей жизни разбивается вдребезги.
Доминик матерится, упираясь ногами, мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он принимает вес. Несмотря на охватившую меня дикую панику, Люсьен падает совсем недолго. Я судорожно хватаю воздух.
Дом плавно спускает его вниз. Когда Люсьен наконец приземляется, его заливает лунный свет. Роскошные волосы, заплетённые по-викингски, светятся в сиянии звёзд, светлые и перламутровые. Несмотря на злость, при виде него у меня щемит сердце.
Люсьен разглядывает меня, и в этом неспешном оценивающем взгляде сквозит похотливое удовольствие, которое, как он наверняка уверен, ему удаётся скрывать. Мой ответный взгляд ледяной, разъярённый, но у него хватает наглости этого не замечать.
Напряжение внутри меня возрастает ещё на несколько ступеней.
— Ты всё ещё выряжен, — легкомысленно говорит он, его взгляд задерживается на шёлковой рубашке, которая, как я знаю, вызывает у него стояк. — Ты ведь знаешь, что тебе положено одеваться скромнее, когда спасаешь девиц из беды, верно?
Будто у меня было время переодеваться, прежде чем мчаться сюда, чтобы убедиться, что он не свалится насмерть раньше положенного срока.
Язычник.
Ничего не замечая, Люсьен осматривает скалу, а затем подмигивает Бомонту.
— Для протокола: я вообще-то победил.
И всё. Все извращённые фантазии, каждый момент желания и искушения, слепой страх последних нескольких часов — всё разом обрушивается на меня. Моя потребность сводится к одному простому решению.
Люсьену требуется исправление.
Я снова поправляю рубашку, поворачивая запонку точно как нужно.
— Тогда, возможно, тебе стоит получить свой приз, — предлагаю я шелковистым голосом.
Люсьен бросает на меня взгляд с неуверенной улыбкой. Я смотрю на него из-под опущенных ресниц, сурово поджав губы. Его кадык дёргается, но в глазах разгорается интимный уголёк.
Не дожидаясь просьбы, Доминик передаёт мне верёвку, прикреплённую к страховочной системе Люсьена. Она царапает мою ладонь, заставляя мои мысли уноситься к подземельям и дьявольским вещам.
Обматываю её вокруг запястья и тяну.
Люсьен спотыкается, шагнув вперёд. Его дыхание сбивается — именно так он и должен был дышать, когда висел над этой пропастью.
Я чувствую исходящий от него жар, вдыхая его пряный аромат.
— Нам следует поговорить, тебе и мне.
По его предплечьям пробегают мурашки, поверх яркого, причудливого карнавального представления, покрывающего его кожу.
— Да. Ага, — он прочищает горло. — В смысле, да. Нам, э-э, стоит… поговорить. Звучит как хорошая…
Я приподнимаю бровь.
— Да, — повторяет он.
Сдавленный смех Бомонта окрашивает щёки Люсьена великолепным румянцем, но, к его чести, взгляд остаётся прикован к моему, внимательный и открытый.
На этот раз, когда я тяну за верёвку, он идёт без сопротивления, следуя за мной во тьму.
Час спустя мы добираемся до моего дома. Бристлбрук был для меня вторым домом всю юность, а последние два года мы все живём здесь постоянно. Это идеальное убежище, спрятанное глубоко в лесу, — дом, где мы можем скрыться от своих демонов. От всего мира.
Первую половину пути Люсьен без конца донимал меня вопросами.
— Ну, ты ведь не злишься, правда?
— Это была всего лишь игра, Джаспер. Ты же не можешь винить меня за то, что я немного повеселился, верно?
И даже прошептал:
— Ты поцелуешь меня на этот раз?
В какой-то момент он, похоже, понял, что лишь сильнее меня раздражает, и замолчал. Но час — это долго. Достаточно долго, чтобы сомнения успели заползти в голову.
Мне нужно перестать вот так срываться. В прошлый раз я сказал, что это будет последний раз. Это даёт Люсьену — нет, нам обоим — ложные надежды.
У нас нет будущего.
Хотя я уже много лет не являюсь его психологом, я не могу забыть, как всё между нами началось. Отношения с ним были бы неэтичны. Неважно, что он преследует меня с самого дня нашей встречи. Неважно, насколько идеально мы подходим друг другу или насколько естественно он заполняет все холодные и пустые уголки моей души. Его чувства нельзя считать беспристрастными, — они усилились за годы наших регулярных сеансов.
Мы не можем.
И всё же, у меня мучительно встаёт, пока я веду его в свою комнату, а затем через потайную дверь в моей гардеробной. И вот мы заперты в декадентском, упоительном пространстве — пейзаже из тёмного дерева и кованого золота.
Мои инструменты аккуратно разложены на одной из стен над широким комодом. Я не называю их игрушками — мы ни во что не играем, только не здесь.
Люсьен бывал здесь дважды до этого, но румянец на его светлых щеках всё равно становится гуще, когда он осматривает кнуты и трости, плети-пэддлы, маски, повязки на глаза, кляпы и наручники.
Это комната для порока.
Язык Люсьена смачивает его нижнюю губу, и похоть дрожью пробегает по мне. Шагнув к нему, я беру его лицо в одну руку. Я могу чувствовать вкус его дыхания.
— Уходи отсюда, Люсьен, — мой голос — грубая ласка, наши губы в паре сантиметрах друг от друга. Я мог бы вонзить свой язык в его рот прямо сейчас. Мои пальцы бессердечно въедаются в его щёки, пока его губы не приоткрываются, обнажая скользкий жар внутри. Я опасно близок к тому, чтобы пересечь черту, которую поклялся никогда не пересекать. Ради своего же блага ему следует уйти. — Тебе это не понравится.
Он содрогается, и мой член пульсирует в ответ.
