Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
— Говори со мной. Выплесни всё. Я слушаю.
Боже, как же я это ненавижу. Его способность довести меня до предела своим молчанием, а потом быть настолько воспитанным и добрым, что я умудряюсь забыть даже, почему вообще на него разозлилась.
Я глубоко вдыхаю.
— Я так долго избегала этого разговора, потому что надеялась: тебе просто нужно пространство, чтобы осмыслить всё случившееся. Потому что думала, что если вывалю на тебя ещё и все свои негативные чувства, тебе от этого легче не станет. Потому что была уверена: моя собственная боль из-за твоей отстранённости несравнима с той болью, которую ты испытываешь из-за прожитой тобой жизни. Но правда в том, что я больше не могу. Я не могу так продолжать.
— Моей отстранённости? — повторяет он.
— Тебе тяжело даже смотреть мне в лицо, Аполлон, — начинаю я. — Когда я спрашиваю, как ты, ты уходишь от ответа и переводишь разговор на другое. Иногда вообще не отвечаешь, будто не услышал. Хотя я прекрасно знаю, что мой голос ты услышал громко и отчётливо. Неужели ты не думаешь, что игнорировать меня — жестоко? Хотя бы немного?
— Лав…
— Дай мне закончить, чёрт возьми.
Он замолкает. Я высвобождаю руки из его ладоней, и тогда он тоже встаёт.
— И не только со мной ты такой. Я вижу это и тогда, когда мы собираемся всей семьёй. Ты почти не разговариваешь, намного меньше, чем когда мы познакомились. Иногда тебя приходится окликать, потому что ты словно теряешься где-то внутри себя и просто смотришь в пустоту. А иногда вопрос приходится повторять тебе даже по три раза, прежде чем удаётся вытянуть хотя бы обрывок ответа. Я знаю, что ты часто отказываешься от предложений Герма и братьев, когда они зовут тебя куда-нибудь всем вместе. Я знаю, Хайдес пытался вытянуть из тебя хоть слово, а ты просто ушёл, ничего не сказав. Хейвен тоже пыталась, а получила в ответ только улыбку и «не волнуйся», после чего с ней поступили точно так же: оставили одну, как дурочку. А Гермеса ты остановил ещё до того, как он успел произнести хотя бы слог!
Я тяжело дышу, но ещё не закончила. Мне просто нужен воздух, нужно привести мысли в порядок, заставить бешено колотящееся сердце немного замедлиться.
— Снаружи ты — самое точное воплощение спокойствия. И это спокойствие настолько нереальное, что совершенно очевидно: внутри тебя скрывается немыслимое насилие.
Аполлон меняется. Плечи напряжены и сгорблены, на лицо ложится мрачная тень, искажающая его ангельские черты. Глаза становятся двумя тёмно-зелёными омутами и смотрят на меня так, словно я враг.
— Мне… плохо, Аполлон, — вырывается у меня на выдохе. — Мне плохо, потому что плохо тебе, а ты не позволяешь мне помочь. Я страдаю как ненормальная, потому что парень, в которого я влюблена, возвёл вокруг себя стену и не позволяет мне её перейти. Ты захлопнул дверь прямо перед моим носом и игнорируешь каждую мою попытку, даже когда я часами стучу в неё обоими кулаками, пока не становится больно. Почему? Что происходит? Почему?
Его кадык дёргается вниз.
— Мне жаль.
Я жду, что он скажет ещё что-нибудь, но этого не происходит. Смотрю на стрелки часов, висящих на стене у него за спиной, пока секундная не обходит циферблат трижды. Три минуты абсолютной тишины.
— И всё? Это единственное, что ты можешь мне сказать?
— Мне правда трудно добавить что-то ещё, Лав. Что я могу с этим сделать? Вы думаете, я сам выбираю чувствовать себя плохо? Думаете, если заставить меня говорить об этом, мне станет легче? Каждый человек справляется с болью и проблемами по-своему. Это мой способ, и вам следует его принять.
— Что ты можешь сделать? — повторяю я, всё сильнее распаляясь. — Знаешь, что ты можешь сделать? Позволить себе помочь. Хорошо, допустим, ты не хочешь проходить через это вместе с нами. Я понимаю, принимаю, осознаю и отступаю. Мы не всегда можем решить чужие проблемы, иногда одной любви недостаточно. Но ты мог бы обратиться к тому, кто действительно знает, как помочь. Мог бы начать психол…
Аполлон издаёт усталый смешок, поворачивается ко мне спиной и отходит к кухонной стойке. Вцепляется в столешницу, и костяшки пальцев белеют.
— Я не хочу ни с кем об этом говорить, — произносит он сквозь зубы.
— Тогда как, по-твоему, тебе станет лучше? Как?
— Рано или поздно станет. Если продолжать жить каждый день так, будто ничего не произошло, может быть, оно само уйдёт.
— Почему ты так с собой поступаешь? Ты правда думаешь, что так исцелишься?
Он вздрагивает.
— Для меня это всегда был способ справляться со всем. Знакомая дорога, которую я знаю, к которой привык с самого детства. Мой мозг слишком привык работать именно так, чтобы пробовать что-то другое.
— Аполлон…
Он резко оборачивается.
— Ты понятия не имеешь, насколько это больно. Если бы ты могла войти в мою голову, ты бы убежала, Лав. Убежала бы от жестокости моих мыслей, от моей боли. Ты тоже не захотела бы говорить о некоторых вещах. Не захотела бы даже думать о них, ни единой доли секунды.
Каждое слово он отчеканивает со злостью, и всё же я чувствую боль, проходящую сквозь его тело непрерывным разрядом.
— Я не хочу говорить о том, что у меня внутри. Я хочу забыть, что это вообще произошло. Я бы даже согласился на электрошок, лишь бы стереть все воспоминания о том, через что мне пришлось пройти. Как ты можешь думать, что я сумею рассказать об этом тебе, Гермесу или кому-нибудь ещё из семьи? Или вообще незнакомому человеку? Как я могу говорить об этом с кем-то, если не могу даже сам с собой?
— А как нам быть рядом с тобой, если ты всех нас отрезаешь?
— Перестаньте страдать из-за меня! — внезапно выкрикивает он так громко, что я делаю шаг назад. — Со мной всё будет хорошо, — уже тише продолжает он. — Обещаю. Но мне нужно время.
— Я не могу просто стоять здесь, беспомощная, и слушать твоё молчание, твоё мычание, твои уклончивые ответы и смотреть в твои печальные глаза. Не могу.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Грудь поднимается, а потом он выпускает весь воздух. И в этот момент я чувствую, как что-то меняется и во мне. Моё тело будто опустошается, словно внутри больше нет ни плоти, ни костей — только воздух. Ноги дрожат и становятся ватными, а среди мыслей пробивается новое ощущение, от которого грудь пронзает болью.
— Тогда тебе стоит меня бросить, — бормочет он.
Удар настолько жестокий, что я сгибаюсь вперёд и хватаюсь за стол.
— Что?
— Тебе стоит меня бросить, Лав. Я могу быть рядом с тобой, какой бы ни была твоя боль, но я действительно не способен позволить тебе делать то же самое для меня. Я понимаю, что это может тебя ограничивать, причинять тебе боль, и мне очень жаль. Но если ты не можешь с этим справляться, лучше тебе меня оставить.
— Как ты можешь такое говорить? И ещё с таким спокойствием! Ты предлагаешь мне тебя бросить так, будто просишь налить тебе стакан воды!
Он делает шаг вперёд и тычет пальцем себе в грудь.
— Спокойный? Я? Я умираю внутри, Лав.
— Но… но… — лепечу я как дура.
Слова меня предают.
— Ты хочешь, чтобы между нами всё закончилось? — шепчу я. — Ты правда хочешь, чтобы я тебя бросила?
— Если я причиняю тебе боль, думаю, для тебя это будет правильным решением.
— А для тебя какое решение правильное? — набрасываюсь я на него, почти крича.
— То, от которого тебе станет лучше.
— К чёрту! — ору я и так сильно толкаю стол, что он сдвигается с места. — К чёрту, ты даже бороться не будешь? Вот так просто предлагаешь мне тебя бросить? Даже не скажешь, что для тебя лучшим выбором было бы остаться вместе, потому что ты меня любишь?
— Я…
В следующую секунду я уже вплотную к нему. Обхватываю его лицо обеими руками, вдавливая подушечки пальцев в кожу, но всё же стараюсь не причинить ему боль.
— Ты меня любишь? Я тебе небезразлична? Ты меня любишь, Аполлон? Скажи!
Его дыхание дрожит, когда он отвечает:
— Да. Я люблю тебя больше, чем самого себя.
