Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел

— Не впутывай его. Не смей приплетать Тимми и обещания, которые ты ему давал, — шиплю я. — Я не хочу быть твоей подругой. Я хочу быть твоей девушкой. А теперь уходи.

— Я не…

— Хватит.

Кивком указываю ему подняться. И одному Богу известно, какую боль причиняет мне необходимость быть с ним такой холодной и отстранённой. Особенно после того, как он провёл последние восемь часов на лестничной площадке.

Потому что он мой друг.

Ох, да пошёл ты, Аполлон Лайвли.

Я не могу снова смотреть, как он уходит. Возвращаюсь в квартиру ещё до того, как он начинает спускаться по лестнице.

Я засыпаю, когда во мне уже не остаётся слёз. А утром, когда просыпаюсь в одиннадцать с раскалывающейся головой и красными от плача глазами, на коврике у двери лежит пакет. Знакомый. Тот самый, который всегда делал меня счастливой.

Позволь мне приготовить их для тебя в последний раз.

Три маффина «Красный бархат».

Глава 2. ДВА АПОЛЛОНА

Главным местом поклонения богу было богатейшее святилище в Дельфах, у подножия горы Парнас, в Фокиде. Дельфийский Аполлон прежде всего почитался как бог мудрости, а на стенах храма были высечены два изречения, призывающие к умеренности и осознанию собственных границ: «Ничего сверх меры» и «Познай самого себя».

Аполлон

— Ты действительно самый придурочный придурок на всей Земле, — заявляет Гермес. — Придурок, который придуривается придурочнее всех придурков, когда-либо придуривавшихся на этом свете.

Я вздыхаю.

— Ты понял? Ты вообще меня слушаешь? — не отстаёт он.

— Ты говоришь мне это почти каждый день уже несколько месяцев.

— И буду продолжать, пока ты не вернёшь себе ту потрясающую женщину, которая зовётся Лав Лиакос.

Прошло четыре месяца с тех пор, как Лав меня бросила. Четыре месяца она со мной не разговаривает, а у меня не хватает смелости даже поздороваться, когда я случайно сталкиваюсь с ней рядом с кем-нибудь из семьи. Четыре месяца я хотя бы раз в неделю оставляю перед дверью её квартиры маффин «Красный бархат». Четыре месяца я остаюсь трусом с разбитым сердцем, которому до боли не хватает женщины, которой он сам предложил его бросить.

И ровно четыре месяца мои братья меня оскорбляют. Кузены уже отказались от попыток вбить мне в голову хоть каплю здравого смысла, хотя Гера время от времени задаёт осторожные вопросики и пытается вытянуть из меня признание. Только она и Хелл пробовали действовать мягко.

Я думал, что, избавив её от тяжести отношений с таким человеком, как я, почувствую себя лучше. Мне казалось, это будет бескорыстным поступком: отказаться от Лав ради её счастья, пока сам я буду вариться в собственной боли.

Правда — жалкая, отвратительная правда — в том, что мне стало хуже. Я не залечил рану, я высыпал на неё пятьсот килограммов соли. И каждый день живу с тяжестью совершённой ошибки и безумным страхом, что Лав больше не захочет иметь со мной ничего общего. Если слишком долго отталкивать людей, которые упрямо пытаются приблизиться, в конце концов они сдаются. Даже самые настойчивые.

Меня отвергали всю жизнь, и я не думаю, что выдержу ещё одну захлопнутую перед носом дверь. Только не от Лав. Не от самой прекрасной и сильной любви, какая мне когда-либо доставалась.

Я всё испортил.

Снова.

— Послушай меня… — начинает Гермес, развалившись на моей кровати в костюме Купидона.

Он с голой, блестящей от масла грудью, в белых шортах и с пернатыми крыльями за спиной. Лицо накрашено: у внешних уголков глаз по маленькой золотой звёздочке, на губах тонкий слой блеска. На обеих щеках нарисованы красные сердечки.

— Я пытаюсь заниматься, — перебиваю его, сильнее сжимая карандаш. — Оставьте меня в покое.

— Да кому вообще есть дело до твоего образования, — вмешивается Арес, сидящий на полу. Он одет Алексом из «Заводного апельсина».

— Мне нужно получить диплом. На вечеринку я не пойду, — отрезаю я. — Убирайтесь.

— Да кому вообще есть дело до твоего диплома, — не унимается он. — Ты пойдёшь с нами на вечеринку, хотя бы потому, что не можешь пропустить празднование в честь лучшего из своих кузенов! Придумай себе костюм и выйди уже из этой комнаты.

Будто я хотя бы на секунду допускаю мысль о том, чтобы пойти на хэллоуинскую вечеринку Йеля или на не-день рождения Ареса. Будто в этот период моей жизни подобное вообще способно занимать хоть какое-то место в моей голове.

— Лав тоже там будет, — снова говорит Хайдес. — За последние четыре месяца это впервые даст вам возможность находиться рядом дольше нескольких секунд. Воспользуйся ей.

Интересно, где остальные, когда они мне так нужны? Где Лиам, который должен отвлекать Гермеса своей чушью, Хейвен, чтобы утащить Хайдеса куда-нибудь и спариваться с ним как кролики, и Зевс, чтобы схватить Ареса за ухо и уволочь прочь? Где более деликатные члены семьи, когда они нужны? Я остался с теми, кто никогда не сдаётся и уверен, будто может вручить мне волшебное руководство «как перестать быть таким Аполлоном» и вернуть девушку.

— Слушай сюда, Джаред. — Арес похлопывает меня по плечу. — Надень рубашку, расстегни её, чтобы было видно всю твою татуированную мускулистую грудь. Смажь её немного каким-нибудь маслом Хайдеса. Приходи на вечеринку, уверенно, по-мужски хватаешь Лав за запястье и утаскиваешь куда-нибудь, чтобы…

— Ты как всегда свинья! Сначала он должен извиниться, открыть ей сердце, поговорить о чувствах! — отчитывает его Герм.

— Дай закончить! Он уводит её в пустую комнату, признаётся ей в любви и раскаянии, а потом ставит на четвереньки и хорошенько трахает. Я уже забыл, насколько скучный Аполлон, когда он ни с кем не спит.

— Ладно, тогда с твоим советом я согласен. Полло, ты справишься. Забудь о гордости. И запомни: даже после того, как вы помиритесь, тебе всё равно придётся работать над собой. Терапия — это не так уж плохо, знаешь?

— Совсем нет. — Арес снова барабанит пальцами по моему плечу. — Мне очень помогает.

— Не скажешь… — бормочет Хайдес.

Я шлепком сбрасываю руку Ареса с плеча и так сильно подчёркиваю предложение, что ломаю кончик карандаша. Не потому, что не хочу слушать их советы — я доверяю своим братьям. Просто если я и пойду на терапию, то это должно произойти на моих условиях. В моём темпе. За последние годы я нашёл в себе смелость на множество вещей, не моргнув глазом и молча перенося боль. Но когда речь идёт о том, чтобы вернуть девушку, которую я потерял? Я трус.

Поэтому я позволяю им болтать, притворяясь, будто слушаю. Иногда мычу в ответ, киваю, вставляю несколько достойных «Оскара» «да, конечно» и «ага».

Краем глаза замечаю Хайдеса с прищуренными веками. Он слишком хорошо меня знает и понимает, что я притворяюсь. Но ничего не говорит, потому что знает меня так же хорошо, как любит.

Хайдес меня понимает. Ругает, конечно, и я знаю, что своим поведением в последние месяцы причинил боль и ему, но он отбрасывает всё это в сторону и остаётся рядом. Особенно когда я этого не хочу.

Именно он подходит ближе, оставляя Герма и Ареса продолжать свои разглагольствования.

— Брат.

Я мычу.

— Ты мне доверяешь?

— Конечно.

— Тогда надень что-нибудь, что хотя бы сойдёт за костюм на Хэллоуин, и иди с нами на вечеринку.

Я запрокидываю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он стоит надо мной, возвышаясь во весь рост. Не дожидаясь ответа, мягко забирает карандаш из моей руки и закрывает книгу.

— А если она… — шепчу я. — Если она не захочет… если она даже видеть меня не захочет? Даже находиться со мной в одном месте?

Он улыбается.

— Лав тебя не ненавидит, и я уверен, что она хочет тебя увидеть. Но первый шаг должен сделать ты. Понимаешь ведь?

Нет, не понимаю, потому что у меня нет вообще никакого опыта в подобных ситуациях. Я изображаю понимание, кивая, только чтобы не выглядеть тем социально неприспособленным типом, которым являюсь на самом деле. Когда я поднимаюсь на ноги, Арес и Гермес разражаются аплодисментами и ободряющими воплями.