Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
— Тогда можем дружить.
Некоторое время мы молчим. Мама подходит проверить, всё ли у меня хорошо, и ласково улыбается Хэ-Рин, а потом одними губами показывает мне, что я должен рассказать ей, кто это и как мы познакомились.
Время от времени Хэ-Рин снова предлагает мне сыграть в свою ужасную игру, после которой я получаю ещё одну выдранную прядь и пригоршню песка в желудке.
Когда она наконец даёт мне немного передохнуть, я пользуюсь моментом, чтобы удовлетворить любопытство. Показываю на её волосы.
— А что это за голубая прядь? Крутая.
Она берёт её в руку и поглаживает с довольной улыбочкой.
— Нравится? Вообще-то она ненастоящая. Крепится заколкой, потому что мама и бабушка говорят, что я ещё слишком маленькая, чтобы красить волосы в синий.
Я таращу глаза.
— Ты хочешь синие волосы? Но ни у кого не бывает синих волос. Таких вообще не существует!
— Синий — мой любимый цвет, и я хочу такие волосы. Не чёрные. Чёрный — грустный.
— А мне нравится бирюзовый. Или голубой.
— Тогда тебе надо сделать волосы бирюзовыми. Или голубыми.
Несколько мгновений мы молча разглядываем волосы друг друга.
— А со скольких лет тебе разрешат их покрасить? — спрашиваю я.
— С шестнадцати.
Я протягиваю ей руку и обещаю:
— В шестнадцать покрасим волосы вместе.
— Синяя голова, — заявляет она.
— Голубая голова. Или бирюзовая, — соглашаюсь я, хотя уже не так уверенно.
Хэ-Рин изо всех сил стискивает мою руку — чего и следовало ожидать. Чёрт, да сколько же силы в этой девчонке. Почти столько же, сколько в двух пальцах Зевса, которыми он хватает нас за уши, если мы делаем что-нибудь не так.
— По рукам. Теперь ты обязан быть моим другом ещё…
— Восемь лет, — выпаливаю я.
— Сколько тебе лет?
— Девять.
— Мне тоже. Шестнадцать минус девять — семь. Семь лет, Поси.
Ой. Точно. Я не силён в математике. Цифры меня путают.
Иногда я спрашиваю маму и папу, не тупой ли я, особенно когда понимаю слова буквально и задаю вопросы, от которых все вокруг разевают рты. Мой брат Зевс всегда взъерошивает мне волосы и отвечает, что нет. Ему очень нравится говорить, что я из тех, кто вместо вопроса «почему?» задаётся вопросом «а почему бы и нет?». Я не знаю, хорошо это или нет, комплимент ли — это вообще, но в нашем доме слово «тупой» строго запрещено.
Хэ-Рин не похожа на других детей. Она не говорит, что я тупой только потому, что я неправильно вычел.
— Ты бы предпочёл, чтобы я на минуту засунула твою голову под воду или чтобы я закопала тебя на пляже по шею на целый час?
На этот раз я смеюсь. И с радостью позволяю своей новой странной подруге засыпать меня песком. Я даже помогаю ей выкопать яму, в которую потом сяду. Её мама подходит проверить, всё ли в порядке и не мешает ли мне её дочь.
Когда я уже намертво застрял в песке и наружу из золотистого слоя вокруг меня торчит только голова, мой взгляд устремляется к морю. Один сёрфер ловит волну, раскинув руки и удерживая тело в идеальном равновесии.
Хэ-Рин это замечает.
— Ты тоже хочешь так?
— В следующем году мама с папой запишут меня на занятия. Инструктор сказал, что я пока слишком щуплый и, если ещё немного подождать, у меня, возможно, будет лучше получаться.
— А я занималась сёрфингом в Сан-Франциско.
Я резко поворачиваюсь к Хэ-Рин.
— Что?
— Я начала в семь лет. Я довольно хорошо умею.
— Вау.
Не знаю, что ещё сказать; если честно, я немного завидую тому, что она уже начала, а я ещё нет.
— Я тебя подожду, и будем кататься вместе.
От её слов я улыбаюсь так широко, что начинают болеть мышцы лица. Оглядываю песок вокруг себя.
— А почему бы нам не закопать ещё и мою голову?
Хэ-Рин распахивает свои миндалевидные глаза.
— Ты умрёшь! Под песком невозможно дышать.
— А, точно. Ладно. Тогда до ноздрей.
Она разражается смехом. И снова кажется, будто звенит тысяча маленьких колокольчиков.
— Ты завтра опять будешь здесь, на пляже? — спрашивает она.
Я киваю.
— Ещё поиграем?
— Хорошо.
— Спасибо.
— Только никаких странных вопро…
— Ты и так знаешь, что я буду их задавать. Так что сам рискуешь.
Когда солнце начинает опускаться и небо окрашивается в оранжевый, папа приходит за мной, чтобы ехать домой. Он единственный, кто всегда меня ждёт. Моим братьям и сестре не очень нравится проводить время на пляже: Зевс всё время сидит в тени и читает, а Гера изо всех сил старается загореть. Дионис сидит под зонтиком — в кепке, солнечных очках и весь обмазанный солнцезащитным кремом, — с такой огромной кислой миной, что даже мороженое не способно её стереть.
Это я готов проводить каждый час своей жизни, стоя ногами в воде, и папа делает всё возможное, чтобы я был счастлив. Поэтому, даже когда остальные уже уходят, он остаётся со мной, и домой мы возвращаемся вдвоём. Ритуал всегда один и тот же: он смывает с меня весь песок, который успел забиться во все части тела, включая уши и нос, хорошенько вытирает меня, потом усаживает на пассажирское сиденье и сам пристёгивает ремнём.
От пляжа до дома всего одиннадцать минут на машине, но мне всегда хочется, чтобы время замедлилось. Отчасти потому, что я хочу ещё немного сохранить на себе запах соли, а отчасти потому, что быть рядом с папой — самое простое на свете.
Он включает радио и ставит свои песни, напевая себе под нос, если только в этот момент не задаёт мне какой-нибудь вопрос. Всегда один и тот же диск, который он записал сам из всех своих любимых песен.
Мне кажется, у меня самый потрясающий папа на свете. Иногда странно так думать, потому что он не мой настоящий отец. Мне объясняли это получше, но, если коротко: мой настоящий отец был другим человеком, а мама и папа усыновили меня, потому что они были лучшими родителями и любили меня.
Но мне всё равно. Гиперион и Тейя официально мои родители уже три года, и эти три года были очень счастливыми. Они разрешают мне ходить к морю, ждут, если я хочу искупаться ещё один, самый последний раз, помогают смывать водоросли, которые липнут к телу, покупают мне много мороженого и помогают с учёбой, ни разу не теряя терпения, когда моему мозгу трудно поспевать за всей информацией.
Жизнь с ними прекрасна, как запах океана.
— Хорошо сегодня провёл время?
Я смотрю на его профиль. Когда мы едем вместе, я всегда поворачиваюсь к нему и разглядываю его, пока он ведёт машину.
— Да.
— А кто та девочка, с которой ты всё время был?
Я прикладываю огромные усилия, чтобы правильно вспомнить произношение её имени, хотя её здесь нет, она всё равно не услышит и не сможет обидеться.
— Хэ-Рин! Она переехала сюда с мамой и бабушкой. Она кореянка!
Он улыбается.
— Красивое имя.
— Правда? Странное, как наши.
Он на мгновение запинается.
— Наши имена не странные, эй.
— Меня зовут Посейдон, — напоминаю я ему. — А тебя Гиперион. Маму — Тейя. А про Зевса я вообще молчу…
— Если бы ты только знал, что существуют ещё люди по имени Кронос и Уран… — бормочет он так тихо, что мне кажется, будто я ослышался. — В любом случае я рад за тебя. Думаешь, ещё увидишься с ней? Хочешь пригласить её поиграть к нам домой?
— Думаю, да. Я при ней столько глупостей наговорил, а она ни разу не назвала меня «тупым». Она классная.
Красный свет светофора дарит нам ещё несколько минут. Папа пользуется этим, чтобы погладить меня по щеке.
— Конечно, она не назвала тебя этим плохим словом. Ты не тупой.
— Не тупой… — неуверенно повторяю я. — Пап?
Машина плавно трогается.
— Да?
— Тогда почему некоторые говорят, что я тупой?
— Потому что люди не всегда бывают добрыми, и ты ничего не можешь с этим сделать, кроме как не обращать на них внимания.
— Но иногда я ведь делаю глупости, правда? Иногда я что-то говорю или делаю, а другие дети смотрят на меня так, будто я инопланетянин. Я правда так странно себя веду?
