Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел

— В каком смысле?

— Рок — это божественная прерогатива, то, что выше нас, тогда как судьбу творит сам человек, — объясняю я. — Рок предначертан свыше, и от него никуда не деться. Судьба куда милосерднее, ведь твоя собственная воля способна переломить ее ход. Чего нельзя сказать о роке: как ни пытайся, он останется прежним — неизменным и беспощадным.

— Урок потрясающий, но ты-то тут при чем, прости?

— Высший рок постановил, что мне никогда не познать любви. И я ничего не могу изменить. Ну то есть попытаться-то можно, но держа в голове, что расклад не изменится и финал всегда будет один.

— Что за хуйня.

— Нис!

— Извини, но ты чересчур драматизируешь.

— Знаю, я обожаю драматизировать, и я обожаю любовь! Обожаю саму мысль любить и быть любимой, обожаю истории любви, любовные письма, любовные стихи, любовные романы, фильмы про любовь и любовь, любовь, люб…

— Ты перестанешь наконец повторять слово «любовь»? — восклицает он то ли со смехом, то ли с глухим раздражением.

Я замолкаю и снова уставляюсь в потолок. В то же время я слышу, как Нис неловко ворочается на кровати. Но когда его голова опускается мне на плечо, какая-то часть меня оттаивает и чувствует долгожданное облегчение.

— Ты всегда была такой, я же знаю, — шепчет он. — Папа приходил к тебе перед сном и читал сказки о принцессах, которые находили свою любовь и жили долго и счастливо. Он показывал тебе прекрасную сторону любви, потому что ты была маленькой и нуждалась в этом, а теперь ты взрослеешь и сталкиваешься с совсем другой реальностью. Но поверь мне: дай любви время найти тебя. Не зацикливайся на одних только отношениях, кайфуй от учебы и мечтай о масштабном будущем. А пока ты ищешь своего человека, рядом всегда есть любовь твоей семьи и друзей.

Я знаю, что в мире есть куда большее, чем любовь партнера. Я знаю, что есть мечты, которые нужно воплощать, собственная независимость, дружба, семья… В жизни есть вещи куда важнее неразделенной любви.

Но это вовсе не означает, что нельзя желать и ее тоже; это не повод обесценивать ее, превращая в нечто легкомысленное или в пустой каприз тех, кто не умеет оставаться наедине с собой.

Люди, ищущие чужой любви, прекрасно умеют быть одни: я мечтаю учиться, получить диплом, найти отличную работу и состояться как личность.

Но я также мечтаю о свадьбе и детях; мечтаю о том, с кем смогу делить жизнь, о человеке, который назовет меня «любимой» и посмотрит с нежностью в те дни, когда я сама не смогу выносить собственное отражение в зеркале. Я мечтаю о вещах, которые многим кажутся «приторной романтической херней» — о цветах, коробках конфет, праздничных ужинах на годовщину, о душевной близости и сладкой лени по утрам в постели. В желании любить нет ничего постыдного, оно ни капли не умаляет ценности человека.

Только Нису я об этом не говорю. Во-первых, потому что он уже миллион раз слышал от меня подобные речи и я не хочу быть занудой, а во-вторых, потому что знаю: он искренне хотел меня утешить и выложился ради этого на все сто.

— Я ведь знаю, что иногда это был ты, — сообщаю я.

— Что?

— Знаю, что порой, когда папа внезапно заходил ко мне в комнату и ни с того ни с сего рассказывал истории, это происходило с твоей подачи.

— Оу. Э-э… Правда?

— Я узнавала твои шаги в коридоре, — признаюсь я. — На самом деле я знаю походку каждого в нашей семье. И я слышала, как ты подходил к моей двери, замирал на пару минут, а потом уходил. А чуть позже появлялся папа, ложился ко мне в постель, утешал меня, спрашивал, не хочу ли я выговориться, или читал одну из моих любимых сказок.

Я всегда обожала то, что папа так и не перестал обращаться со мной как с маленькой девочкой, даже когда я стала подростком. Когда мне перестали быть нужны сказки на ночь — а уложить меня было сложнее всех остальных, — он всё равно время от времени продолжал нашу традицию. Особенно в самые паршивые дни. И зачастую благодаря вмешательству Ниса.

— Почему ты каждый раз уходил и не пытался зайти сам, как сегодня?

— Наверное, потому что никогда не чувствовал себя способным тебя утешить. Ни у кого это не выходит так круто, как у папы.

— А сегодня что изменилось?

Я опускаю голову, чтобы поймать его взгляд. Его глаза распахнуты и устремлены в потолок. Каштановые волнистые пряди в беспорядке падают на лоб.

Его кадык заметно дергается, он приоткрывает тонкие губы, но не издает ни звука. Когда он наконец нарушает бесконечную тишину, его голос слегка запинается:

— Сегодня за ужином у тебя были такие грустные глаза… Я просто захотел лично убедиться, что к тебе вернулась улыбка.

Я теряю дар речи, застигнутая врасплох столь неприкрытым проявлением нежности. Несколько мгновений я не могу шелохнуться, но затем издаю восторженный писк и бросаюсь на него, крепко стискивая в объятиях.

— С каких это пор ты у нас такой милый? О. Мой. Бог.

Нис пыхтит и не обнимает в ответ; он вяло делает вид, будто отталкивает меня, хотя на самом деле просто пассивно позволяет себя тискать.

— Ладно, ладно, хорош. Я досчитал до пятнадцати, отлипаем.

Я все еще давлюсь смехом, когда он поднимается на ноги и приглаживает взлохмаченные волосы. Дойдя до двери, он оборачивается. Свет из коридора заливает его высокую стройную фигуру. Я различаю на его лице что-то похожее на улыбку.

Он указывает на меня пальцем:

— Миссия выполнена. Спокойной ночи, Лиззи.

— Спокойной ночи, Дори. Спасибо.

Он издает утробное звериное рычание:

— Ненавижу «Дори».

— Пока, Дори.

Он оставляет дверь приоткрытой, но прежде чем я успеваю рявкнуть, чтобы он ее закрыл, до меня доходит причина. Я узнаю звук папиных шагов в коридоре. Они пересекаются с шагами Ниса, и оба замирают.

— Ты уже всё разрулил?

— Да, но ты всё равно зайди к ней. Ей будет приятно.

— Договорились. Молодец, Дори. А теперь марш спать.

— Господи, ну хоть ты-то не начинай с этим Дори…

Папа посмеивается и останавливается у меня в дверях. Его внушительная, высокая фигура заполняет собой весь узкий проем. Он стучит костяшкой по косяку:

— Милая?

— Заходи.

Папа шагает в темноту комнаты, но идет не сразу к кровати. Он задерживается в уголке возле письменного стола, где стоит проектор. Включает его и настраивает, пока не находит идеальный угол. Потолок озаряется глубоким синим светом с россыпью мерцающих золотых огоньков. Он знает, что этот режим мой самый любимый.

— Нис занял мое место? Читал тебе сказки о принцах, принцессах и настоящей любви? — поддразнивает он.

— Представляешь такое? Да он бы превратил их в сущий кошмар.

Папа посмеивается. Кровать прогибается под его весом, и я поджимаю ноги, освобождая ему место.

— Ты в порядке, Гера?

— Буду в порядке.

Он вздыхает, находит мою ладонь, переплетает наши пальцы и мягко поглаживает большим пальцем тыльную сторону руки.

— И кому из парней мне нужно пойти набить морду на этот раз? Кто посмел разбить сердце моей дочери?

— Мы оба отлично знаем, что ты мухи не обидишь.

— Да, это правда, я просто пытался сойти за грозного папочку. Лучше пошлю твою маму. Вот она вырубает с одного удара.

— Ты даже комаров не прихлопываешь.

Он округляет глаза:

— Они не виноваты, что ради выживания им приходится пить нашу кровь! Подумаешь, комариный укус, почешется три дня — и пройдет. Разве стоит за это лишать их жизни? Они тоже живые существа.

Единственный человек на свете, который не ненавидит комаров? Мой отец, Гиперион Гэвин Лайвли.

— В общем… — перевожу я тему.

— Хочешь, я достану нашу книгу сказок и почитаю тебе? Может, твою любимую?

— Правда почитаешь?

— Ты никогда не будешь слишком взрослой для сказки на ночь от своего отца, — мягко журит он меня, поднимаясь с кровати. Книга бережно хранится на полке среди десятков других романов, купленных и прочитанных мной за долгие годы.

Папа открывает ее на странице с моей любимой историей — той самой, которую я в детстве просила перечитывать чаще всего, — и садится ко мне поближе. Я слегка приподнимаюсь, просто чтобы иметь возможность смотреть на него во время чтения. Дело не только в уюте романтической и счастливой сказки перед сном, и даже не в теплом, бархатном тембре его голоса — мне просто нравится наблюдать за ним своими глазами и осознавать, как сильно мне повезло с отцом.