Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел

— Блять, какая же ты душная, — бурчит он себе под нос.

Без малейшего предупреждения он перехватывает меня за талию и легко отрывает от пола, усаживая к себе на колени. Кажется, это не стоит ему ровным счетом никаких усилий — он управляется со мной так, будто я вешу не больше тряпичной куклы. Чего точно нельзя сказать обо мне: от накатившей неловкости я едва не валюсь на него всем весом.

Майлз откидывается спиной на основание дивана, а я в панике упираюсь ладонями в сиденье по обе стороны от его головы:

— Ты что творишь?!

— Расставляем границы: что нам можно, а что нельзя. — Он запрокидывает голову назад, опираясь о диван, чтобы получше разглядеть мое лицо.

Его рука соскальзывает с моей талии и тянется к лицу; одним лишь указательным пальцем он подцепляет непослушную прядь и заправляет ее мне за ухо.

— Это ведь нормально, да?

Я с трудом сглатываю и киваю:

— Это пойдет. Выглядит естественно и не переходит черту — вполне сдержанное проявление нежности.

— Лиззи?

— Что?

— Посмотри мне в глаза.

Скрепя сердце я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его глазами. Две смоляные радужки, обрамленные густыми каштановыми ресницами, намертво пригвождают меня к месту.

— Полагаю, я обязана смотреть в глаза собственному парню, чтобы всё выглядело натурально.

— Именно. Если ты будешь стыдливо косить взгляд, это мало потянет на нормальные отношения, не находишь?

Его голос звучит так низко и бархатно, а прикосновения настолько бережные, что мне кажется безумием сама мысль: неужели это тот самый ублюдок, с которым мы поливали друг друга помоями последние три месяца? В памяти до сих пор свежи оскорбления, которыми мы осыпали друг друга по вечерам на террасе, когда не могли связать и двух фраз без ядовитых шпилек и изощренного сарказма.

— Еще я полагаю… — тянет он. Его ладонь накрывает мою, и мучительно медленным, выверенным движением он переплетает наши пальцы. Поднимает сцепленные руки на уровень наших лиц и замирает, разглядывая их так, словно пытается решить, нравится ему эта картинка или нет. — Что мы можем держаться за руки, верно? Тебя устроит или ты слишком сильно меня презираешь?

— Ради трех дней потерплю.

— Замечательно.

— Но я уж точно не собираюсь вот так рассиживаться у тебя на коленях, — я выразительно киваю на позу, в которой мы сейчас застыли, — на глазах у всей моей семьи.

— Да уж, мне это тоже кажется перебором.

— Тогда на кой черт ты притянул меня к себе, кусок идиота?

— Чтобы ты привыкла находиться рядом со мной и перестала вспыхивать багровым пламенем от каждого шороха. — Он давит смешок: — Вот, полюбуйтесь, ты снова краснеешь, Веснушка.

Я разрываю замок из пальцев и с силой упираюсь обеими ладонями в его горячую грудь, намереваясь оттолкнуться, соскочить и плюхнуться на безопасное расстояние на диван. Меньше всего на свете мне сейчас нужно испытывать физическое влечение к собственному соседу, который отравлял мне жизнь месяцами. Игнорировать его привлекательность было сущим пустяком, пока он строил из себя всезнайку и крыл меня занудой за то, что я не желала слушать стоны девиц, которых он приволакивал к себе на ночь.

Но Майлз не оставляет мне шанса. Он нажимает мне на плечо, заставляя снова рухнуть прямо на его бедра, а свободной рукой жестко перехватывает мое лицо за подбородок.

— Никаких поцелуев в губы? — уточняет он.

— Никаких.

— Не думаешь, что твоя родня начнет задавать неудобные вопросы, если ни разу не увидит, как мы целуемся?

— Моя родня задает неудобные вопросы абсолютно обо всем, они стая неисправимых ищеек.

Меня передергивает от одной мысли о том, как начнет допекать меня Гермес, стоит нам остаться наедине хоть на пару минут. Какой он в постели? Вы уже трахались? Ставлю на то, что у него огромный член. Ну давай, каково это — вообще заниматься сексом? Ты была в куда более плачевном состоянии, чем Полло. Сколько он держится? Он хорош? Романтичный? Страстный? Лизать умеет или…

— Мы можем их обмануть, — шепчет Майлз, выдергивая меня из водоворота мыслей.

— Это как?

— Проще показать, но чур без истерик. Даже не вздумай отталкивать меня или прописывать мне в челюсть, Веснушка. Усекла?

— Не уверена, что готова подписаться под этим: твои предисловия звучат нихрена не обнадеживающе.

Он пропускает мои слова мимо ушей и притягивает мое лицо ближе к своему. Настолько близко, что его дыхание опаляет кожу, а наши губы разделяют считаные миллиметры. В тот миг, когда мне начинает казаться, что он сейчас нагло нарушит уговор и поцелует меня взасос, он едва заметно смещается в сторону.

Его губы мягко касаются самого уголка моего рта — поцелуй выходит столь же невинным, сколь и головокружительно интимным. Самое возбуждающее ощущение, которое мне доводилось испытывать за всю мою чертову жизнь.

— Видишь? — шепчет он, не отодвигаясь ни на сантиметр. — Я могу закрыть твое лицо ладонями — они у меня достаточно большие, чтобы перекрыть обзор чужим глазам, — и просто целовать тебя в уголок губ. Со стороны это будет выглядеть как самый настоящий поцелуй.

У меня пересыхает в горле настолько, что я не могу даже сглотнуть.

Но ему обязательно нужно всё испортить и включить дешевые понты — в своем репертуаре:

— Что такое, передумала? Предпочтешь поцелуй с языком?

Я резко дергаюсь назад. Движение выходит настолько резким и неуклюжим, что я теряю равновесие и прикладываюсь спиной о деревянный край журнального столика; пытаясь сгладить падение, я с размаху впечатываю локоть в столешницу.

Майлз закусывает губу, изо всех сил сдерживая ржач:

— Жива?

— В полном порядке! — рявкаю я.

Я вскакиваю на ноги и отступаю на почтительное расстояние. Чтобы хоть как-то сбросить колотящееся напряжение и стыд, я начинаю нарезать круги перед Майлзом, который так и остался сидеть на ковре, вальяжно откинувшись на диван. Он не спускает с меня глаз.

— Значит так: поцелуй в уголок губ утверждается, объятия и прикосновения к волосам — тоже. Держаться за руки разрешаю, — чеканю я список. — И никаких «Лайвли». Только Лиззи или Гера.

— А еще я смогу доказать свою безграничную любовь, заявив им во всеуслышание, что ты мечтаешь поужинать с Майклом Джексоном.

Я одариваю его убийственным взглядом.

Он назидательно указывает на меня пальцем:

— Вот так на меня при них смотреть не надо. Они решат, что ты меня на дух не переносишь.

Майлз подбирает листок со схемой семьи и задумчиво разглядывает каракули, нахмурив лоб:

— В любом случае продолжим завтра. Снова встречаемся здесь за ужином, после чего ты просветишь меня насчет кузенов и расскажешь о себе что-нибудь еще.

— Опять?!

— Не думаю, что твой любимый цвет и имя покойника, с которым ты не прочь разделить ужин, — это всё, что мне нужно о тебе знать, Веснушка.

— Слушай, моя семья не станет устраивать тебе викторину на знание фактов обо мне. И к слову, нам совершенно не обязательно ужинать вместе.

Его лицо искажает гримаса — столь же обиженная, сколь и насквозь фальшивая:

— Это еще почему? Я обязан приготовить тебе свою лазанью, чтобы ты могла с чистой совестью заявлять, что это твое любимое блюдо.

Я уже открываю рот, чтобы огрызнуться, когда тишину квартиры разрывает оглушительный рингтон моего телефона. Он всё так же лежит на кухонном островке, где мы только что ели. Я бросаюсь к нему, судорожно соображая, кому вздумалось звонить мне в такой час. Кроме моего брата, вариантов нет.

— Ты серьезно? — давится смешком Майлз. — У тебя на звонке стоит Wannabe от Spice Girls?

Я пропускаю его подколку мимо ушей и моментально бледнею, увидев на экране имя: «Нис». И вовсе не потому, что мне есть что скрывать, а потому, что до меня только что дошла критически важная деталь: он должен узнать о Майлзе первым. Это совершенно не в моем духе — держать его в неведении, а потом огорошить внезапным мужиком из ниоткуда.

Я принимаю видеовызов, направляя камеру строго на свое лицо и вставая спиной к островку — лицом к Майлзу.