Найду тебя. Часть 1 (СИ) - Малиновская Маша
— Счёт сбила, — бросает, вытирая шею полотенцем.
— Сорри, но мне надо ехать. Я и так уже на первую пару не успеваю. Я всё сделала, что должна была. Кошка твоя спит довольная после выгула и мытья лап.
Он раздражён. Очень. Я это чувствую кожей буквально.
Вяземский молчит секунду, хмурится. Потом кидает в меня свою красную толстовку, снятую с перекладины турника.
— В прачку. Через девять минут у ворот.
— Девять? — повторяю, морщась. — Почему девять?
— Потому что я так сказал, — бросает и отворачивается, возвращаясь к турнику.
Вот же педант. У него, наверное, даже обед ровно в 13:13. А сон в 23.51.
Но я молча беру толстовку и бегу. В голове пульсирует: «Успей. Успей. Успей»
Сдаю толстовку. Возвращаюсь. Хватаю рюкзак и спешу спуститься к воротам. И — о, чудо — охрана отходит в сторону, отворяя калитку.
За воротами стоит его машина, мотор тихо гудит. Наверное, он тоже на учёбу собрался.
Я осматриваюсь. В какую сторону тут вообще город? Где остановка? Вправо или влево?
Аж подскакиваю на месте, когда неожиданно раздаётся сигнал. Оборачиваюсь и вижу, что Вяземский уже за рулём, и он весьма недоволен, но это привычное его выражение, похоже.
— Долго ждать, существо? — кривится. — На заднее. Быстро.
Оу!
Вау.
Но… я бы лучше на автобусе. Спасибо, с Вяземским я уже имела честь в машине ездить. И если бесконечные унижения я ещё могу попытаться проигнорировать, то страх за собственную жизнь, когда он давит педаль в пол как сумасшедший — ну такое себе.
— Считаю до трёх — и ты побежишь за машиной.
Да блин.
Время поджимает.
Делать нечего, я сжимаю зубы и ныряю на заднее сиденье тачки Вяземского.
22
Когда мы подъезжаем к универу, я начинаю нервничать заранее. Чем ближе к знакомым улицам, тем ощутимее внутри поднимается паника.
— Высади чуть раньше, — говорю, когда до поворота остаётся метров сто. — Мне надо в общагу. За конспектами и переодеться. Ну и… — мну подол кофты между пальцами, — ну и не хочу, чтобы кто-то видел.
Кирилл молча жмёт на поворотник и останавливается у проулка возле второго корпуса.
— Выплёвывайся живее, существо.
Он бы был не он, если бы не оскорбил и не унизил.
Но чёрт с ним. Открываю дверь и вылезаю из машины. Ещё не успеваю вынуть вторую ногу, как он уже газует. Придурок.
— В три часа чтобы тут как штык была. Усекла?
Так точно, хер майор. Или как там было в той юмористической передаче, которую смотрела бабушка, когда я была мелкой?
Вяземский стартует, а я выскакиваю на тротуар, как на свободу и, пригнув голову, быстро уношу ноги.
Знакомый затхлый запах общаги бьёт по обонянию контрастом после дома Вяземских. В соседней секции орёт музыка, с кухни на четвёртом этаже несёт сожжённым чем-то. Так сразу и не определить, то ли яичницу кто-то спалил, то ли макароны из кастрюли сбежали.
Я забегаю в свою комнату. Соседки, как обычно, нет. Наверное, снова у парня своего ночует. Распахиваю шкаф, сдёргиваю с полки свитер, свежую футболку, вытаскиваю из тумбочки нужные тетради, переодеваюсь в джинсы и футболку. Всё на автомате. Главное — не опоздать на пару.
— Эй, ты где пропадала вчера? — в комнату после стука входит Даня. — Я тебе писал.
— Телефон сел, — мямлю. — Ладно, побегу, опаздываю.
— И утром заходил, не открывала.
— Может, в душе была, — пожимаю плечами, стараясь не смотреть на друга.
Ну а что я ему скажу? Что теперь живу у главного ублюдка университета, сплю на полу в его комнате и ухаживаю за его рысью? Ну как бы…
— Ну... если что, напиши, — кивает он. И снова уползает восвояси.
Собравшись, я бегу в университет. По пути отвечаю на звонок хозяину бара, что не смогу выйти ближайшие дни. Совсем крест ставить на работе не хочу, мало ли, вдруг получится свинтить от Вяземского. Но и, признаться, если он правда будет платить мне двадцатку в неделю, то…
На пару забегаю уже после звонка. В аудитории почти тихо. Препод уже начал, я прошмыгиваю на своё место, пробормотав извинения.
Студенты кто лениво царапает что-то в конспектах, кто тусит в телефоне. Я раскрываю тетрадь и делаю вид, что слушаю. На самом же деле я пытаюсь хоть как-то отдышаться. Всё внутри будто на резинках — то сжимается, то отпускает. Но уже через пять минут я погружаюсь в учёбу со всем вниманием.
Между парами спускаюсь в столовую и у кафетерия вижу Майю.
— Привет, ты как? — подхожу ближе, заглядывая в лицо.
Она бледная, как стена. Губы сухие, глаза чуть стеклянные. Странно… Заболела?
— Да так… — отмахивается. — Голова болела. Всё нормально.
— Точно? — не отпускаю. Хочется схватить её за руку, дёрнуть, заставить посмотреть в глаза по-честному. Потому что не нравится она мне что-то…
Но Майя выдавливает улыбку и переводит тему. Рассказывает, что-то про учёбу, про то, что ввязалась в какой-то там литературный конкурс. Мы берём с ней по пирожку с капустой, пьём чай стоя у высоких столов, а потом снова расходимся каждая на свои занятия.
Дальше весь день проходит без происшествий. Я даже получаю на семинаре высокие баллы и мне ставят один из зачётов автоматом. Что очень хорошо, конечно же. Только вот нервный вид Майи не выходит у меня из головы.
После пар бегу обратно в общагу. Хватаю свою сумку, телефон, пару вещей, зубную щётку, записную книжку. Швыряю всё в рюкзак и вылетаю из комнаты. В голове — сплошной гул. А ещё я ужасно голодная, но времени на еду нет. Потому что уже без пяти три, и Вяземский меня сожрёт, если опоздаю.
К трем ровно подбегаю к тому самому месту, где он меня высадил утром. Останавливаюсь, вытираю пот со лба. Сердце колотится от бега.
И тут я замираю.
Чуть дальше, у угла здания, вижу знакомый силуэт. Худенькая фигурка. Высокий хвост, светлые волосы. Это Майя.
Что она тут делает? Она ведь живёт в другой стороне.
И вот из переулка выкатывается машина. Высокая серая тачка, явно дорогой внедорожник. Тонированный.
Дверь открывается — и из машины выходит Герман.
Наверное, самый конченый дружок Вяземского.
Он подходит к Майе, говорит что-то ей на ухо. Она вскидывает голову, смотрит на него, вся сжимается. Он берёт её за плечо и почти заталкивает в свою машину.
Она и не сопротивляется. Но выглядит до чёртиков напуганной.
Герман усаживается за руль, а меня накрывает паника. Сердце срывается с места. Я делаю шаг вперёд, чтобы броситься на помощь, но вздрагиваю от резкого голоса.
— Стоять, — рык за спиной.
Я разворачиваюсь — сзади останавливается машина Вяземского. Стекло опускается.
— Садись.
— Но там… Ты же видел? Твой придурочный дружок запихнул Майу в свою тачку и куда-то увёз! — выдыхаю, указывая назад.
— Не твоё дело, — рявкает. — Заткнись и садись в машину.
Замираю в нерешительности. Я… я просто не знаю, что могу сейчас сделать, как ей помочь. А если он… если… Герман тот ещё уёбок.
Чёрт.
Но… почему Майя ждала его там? Она ведь совершенно точно ждала его.
Как и… как и я сейчас ждала Вяземского. Но это ведь другое! А Герман тогда в столовой так плотоядно смотрел на Майю. И ведь именно он тогда в баре едва не надругался над ней.
Кажется, если я хочу хоть как-то помочь Майе или выведать, что происходит с ней, то вариант у меня только один. Пусть и тошнотворный. Попытаться расспросить у Вяземского и как-то добиться, чтобы он приструнил своего вассала, как сделал тогда в баре.
Я открываю дверь. Сажусь. Машина трогается, а у меня внутри всё дрожит и вибрирует от нервного напряжения.
— Сегодня семья улетела к морю, а у меня вечеринка, — говорит Вяземский, пока едем, выдёргивая меня из моих мыслей. — У тебя много работы по подготовке. Галина даст инструкции. Но вечером чтобы сидела как мышь в комнате и не высовывалась, поняла, убогая?
23
Когда мы возвращаемся в особняк, я буквально вываливаюсь из машины. Устала жутко, а после этой сцены с Майей ещё и мысли в кучу собрать не могу. Но при Вяземском стараюсь держать лицо.
