Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
До моего двора мы доезжаем минут за десять. Хорошо, что рядом магазинчик, и там же можно бросить самокаты. Их тут многие оставляют. И мы не исключение. Спрыгиваем на асфальт и вместе идем к моему двору. Уже около подъезда я благодарю ребят, не сдержав улыбки.
— Спасибо, что встретили. Приходите почаще.
— Скоро контрольные, — вздыхает Зоя. — Мать сказала, если я опять получу двойку, она выпорет меня и отдаст в монашки.
— Она всегда так тебе говорит, — толкает ее локтем в бок Олег. — Не переживай, церковь таких как ты не принимает.
— Я ей также говорю, а она уверена, что они только меня и ждут. Поэтому, товарищи, я пока пас. Буду зубрить.
— Я тоже попробую, надо же выпуститься как-то, — поддерживает Олег.
— Тогда… удачи! — показываю им кулачки.
— Кстати, через две недели наш класс собрался в пиццерию на мосту. Присоединяйся, Кир, — предлагает вдруг Зоя.
— Ну… посмотрим. Ладно, мне пора.
— Да, давайте уже по домам, — командует Олежа. Мы прощаемся, снова обнимаемся и расходимся. Весёлые голоса друзей ещё звучат где‑то в голове, но с каждым шагом их заглушает привычная тяжесть. Я остаюсь одна — и мир вокруг будто теряет краски. Тот самый «дерьмовый мир», в котором мне приходится жить.
Прежде чем войти в подъезд, поглядываю на окна. Свет горит — и в зале, и на кухне. Это значит только одно — у папы гости. Иногда он приводит всяких товарищей, чтобы заливать горе было веселее. Чтобы не так его глушило чувство вины или что он там испытывает. Порой я задаюсь вопросом, насколько меня хватит? Смогу ли я продержаться еще несколько дней или сломаюсь в моменте? Но на эти вопросы ответов нет, ведь я сильная, а он — мой единственный родитель.
Поднимаюсь на наш этаж, дверь приоткрыта. Голоса доносятся. Громкие. Грубые. Мужские. Вообще-то отец постоянно клятвенно обещает, что больше никого и никогда не приведет к нам. Однако… раз в неделю все стабильно повторяется.
Дверь открываю тихонько, обувь не снимаю, маленький старый коврик на входе уже засран. Несколько пар обувь оставили после себя шмотки грязи, гости, не стесняясь, приходят к нам с такими “подарками”.
Заглянув тайком в кухню, замечаю трех мужиков, я их раньше не видела. А ведь только вчера папа отрубился в беседке, мог бы хотя бы передышку мне дать. Возможность выдохнуть. Но нет же! Ему прямо горит, надо срочно повторить или хуже сделать. Господи… Ощущение, словно мама умерла, а следом за ней и папа. Я все чаще ловлю себя на том, что одинокая, никому не нужная. Засохший цветок на подоконнике, который теперь никто не поливает.
Взглядом подмечаю, что мужики выпивают стакан за стаканом, родитель же мой спит в тарелке. Он вырубается быстрее многих, и это самое страшное. Ведь спит он глубоко, и в процессе его сна может произойти, что угодно. Этого я больше всего боюсь.
Поэтому тихонько, чтобы меня не заметили, ступаю на носочках к своей спальне. Сердце колотится где-то в горле, и чтобы успокоиться, я стараюсь не смотреть в сторону кухни и не прислушиваться к разговорам. Прохожу коридор, поворачиваю к своей комнате. Дверь скрипит, когда я открываю её, но, кажется, никто не замечает. Захожу, закрываю за собой и сразу же задвигаю щеколду. Ту самую, которую поставила давно, когда папины «друзья» начали задерживаться допоздна. Щеколда старая, ржавая, но держит крепко. По крайней мере, пока.
Только теперь я позволяю себе выдохнуть. Снять кеды, отложить их в уголок и плюхнуться на кровать. Матрас жалобно скрипит подо мной. Я зарываюсь лицом в подушку. Вдыхаю запах и морщусь, она уже успела пропитаться вонью. Пора снова стирать. И хоть я делаю это часто, запахи настолько едкие, что проникают в ткань буквально каждый чертов час. Клянусь, они тут поселились и обитают даже в стенах. Я ненавижу все это, до тошноты. Настолько, что хочется просто исчезнуть. Раствориться в этой подушке и не вылезать из кровати вечность или хотя бы до утра.
Но не получается, звук вибрирующего телефона заставляет меня резко вздрогнуть. И главное, взглянуть на дверь. Мне все кажется, что на кухне его тоже услышали и вот-вот нагрянут. Иногда мне везет, и отцовы товарищи, напившись вдоволь, уходят часам к двум ночи. А иногда нет — и они пытаются ломиться в мою комнату, заставляя бедную щеколду дребезжать от страха, и меня вместе с ней.
Однако по ту сторону шагов нет, я выдыхаю и только после тянусь к телефону. Номер у меня не подписан, а вот переписка сохранилась. Злюсь. Сжимаю челюсти, а с ними и кулачки. И что опять нужно этому павлину? Разозлившись, я забиваю Безрукова как “Держись подальше”, и перечитываю его сообщение.
“Не хочешь пожалеть меня, кажется, я заболел”.
И следом фотография градусника с цифрами тридцать девять. Я не отвечаю, просто сворачиваю, но у Безрукова, который типа болеет, другие планы. Он неожиданно посылает мне входящий вызов, и я с ужасом понимаю, звук точно услышали непрошенные гости…
Глава 15
Глава 15
Прислушиваюсь, а у самой руки дрожат. Проклятый телефон продолжает настойчиво вибрировать, будто бы специально. И в эту минуту я максимально ненавижу Рому. Мало он отравляет мне жизнь в школе, одним своим ненужным вниманием, теперь и до дома добрался! Эти товарищи может и не узнали бы, что кто-то есть в квартире, и спала бы я себе спокойно, не зная бед. Ну вот что он за человек? Почему именно ко мне прицепился?
Сбрасываю вызов, жду. Вроде затихает все. И я выдыхаю, стараюсь успокоить взволнованное сердце. Но тут телефон по новой начинает вибрировать, и я не выдержав, принимаю входящий. Хотя не стоило бы, конечно, лучше бы отрубила трубку и затаилась.
— Хватит мне звонить! — шепчу так раздраженно, насколько могу, а сама на дверь поглядываю. И только теперь я отчетливо замечаю тень. Дело в том, что дверь у нас однажды выломали, не всякие маргинальные личности, а сам папа, потому что заклинил замок. Денег поставить хорошую не было, и мы взяли у какого-то знакомого, поддержанную. По размеру в ширину она встала нормально, а вот в высоту, не подошла. Поэтому между деревом и полом есть небольшая щелка, и мне отчетливо через нее сейчас видна тень от обуви.
— Могла бы быть и помягче, все-таки с болеющим человеком говоришь, — постанывает в трубку Безруков. И я искренне верю, что он там, в состоянии не кондиции, но посочувствовать не успеваю, кто бы мне посочувствовал. Кто бы пожалел.
— Не звони мне, ясно? — повторяю, и отвожу телефон от уха, как Рома добавляет:
— Почему? Я может, соскучился…
Хочу сказать ему, что не верю ни единому слову, как в дверь начинают ломиться. По ту сторону раздаётся мужской хриплый голос.
— Открывай, кто там? Эй!
На автомате подпрыгиваю, прижав мобильник к груди. Смотрю испуганно, ищу варианты, чем защититься. И не слышу ничего, кроме мужиков, и того, что Рома в трубку зовет меня. Мне не до него, я даже банально забываю сбросить вызов. Так и стою оцепеневшая от страха, который в таких ситуациях всегда окутывает липкими лианами горло.
— Уходите! — кричу я, стараясь звучать громче. — Иначе полицию вызову!
— Ну-ка, мужики, навались! — командует кто-то, и вот они уже набрасываются как изголодавшиеся звери на дверь. Один удар. Второй. Перепонки оглушает собственный пульс, и дрожь, которую я никак не могу унять. Мне хочется позвать папу, и как в детстве верить, что он заступиться за меня. Защитит. Никому не позволит обидеть. Но я проходила уже подобное. Отец спит, словно медведь в спячке. И рассчитывать на него мне не приходится. В прошлый раз, я сбежала в подвал, чудом скрывшись от непонятных. Конечно, потом высказала все папе и они к нам больше не приходили. Вот только… другие-то приходят, не часто, раз в месяц может. И у них не обязательно должны быть исключительно хорошие манеры, и благие намерения.
— Да кто там прячется?
— Может, красотка какая?
— Или воришка
И снова попытки. Усердные. Долгие. А я могу только смотреть на бедную щеколду, что вот-вот сдастся под напором, и молиться богу. Больше мне ничего и не остается. Хотя нет… у меня еще есть бита. Я как-то прикупила ее и спрятала под кровать. Дернувшись к ней, запихиваю мобильник в карман олимпийки, хватаю биту и встаю в позу. Я готова биться до последнего, ведь кроме меня, за меня никто не будет заступаться.
