Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
Минута. Вторая. Противные вопли и пошлые гадости доносятся из коридора. Наконец, дверь не выдерживает.
Сначала раздаётся громкий, сухой треск. Потом — глухой удар, от которого вся комната вздрагивает. Щеколда вылетает с визгом и катится по полу. Мне снова хочется закричать, разреветься и спрятаться куда угодно. Мне всего восемнадцать, но как много раз я проходила этот ад. Как много раз боялась, что все закончится фатально. И как часто я задавалась вопросом, почему это происходит именно со мной, чем я заслужила это? Вот только на мои вопросы ни у кого нет ответов.
Незваные гости вваливаются внутрь — трое сразу, взрослые, пьяные, злые. Запах перегара и пота бьёт в лицо, словно хлесткая пощечина, оставляя боль на коже. Я морщусь, и крепче сжимаю биту. Выставляю ее перед собой, пытаясь изобразить дерзкую девчонку, которая никого не боится.
— Убирайтесь! — говорю жестко. — Отец привел вас сюда к нему в гости, не ко мне!
Может, я и глупо поступаю, и не стоит их провоцировать, да только, другой вариант мы уже проходили. Тогда я просила по-хорошему, а один наплевал на все, и полез ко мне грязными руками. С тех пор я больше не веду переговоры.
Коренастый худощавый мужик в грязной рубашке, пуговицы которой на половину расстегнуты, громко присвистывает. Вообще-то он не очень-то старый. На вид не больше тридцати, а уже вот до какой жизни докатился. Остальные на его фоне выглядят старше моего папы, под пятьдесят.
— Ого, какая бойкая! Папаша-то не врал, сказал — дочка у него с характером.
Другой, с седой бородой, более взрослый, сверкает гнилой улыбкой. Гнилая она, потому что зубы желтые и противные.
— Да не боись ты нас, девка. Мы не обидим. Что мы будем трогать дочку своего товарища?
Третий, коренастый со шрамом на лице молчит. Только смотрит. Тяжело, мутно. Его взгляд ползёт по мне сверху вниз, и от этого внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Я чувствую, что пот выступает на ладонях и бита начинает скользить.
Мне нужно придумать, как выбраться из дома. Здесь они мне покою не дадут точно, хотя бы переждать где-то, пока не свалят. Я почему-то уверена, ночевать не останутся. Можно было бы в подъезде подождать, да только, вряд ли маргинальные личности дадут мне такую блажь.
— Да ладно тебе, малышка, — худощавый пошатывается, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы ж по-хорошему пришли. У нас там жрачка есть, что ты тут отсиживаешься, как не родная? Там батька твой за столом, пойдем. Посидим.
Он делает ещё шаг. Я замахиваюсь битой — резко, но не сильно, просто чтобы показать: ближе не надо.
— Ещё один шаг — и я тебе по башке заряжу! Клянусь! — рычу твёрдо, хотя у самой пальцы дрожат, и колени подгибаются. На самом деле, я совсем не храбрая, и не бесстрашная. Я всего боюсь, как любая девчонка. И мечтаю спрятаться за мужским плечом, услышать, чтобы кто-то сказал “я рядом, ничего не бойся”. Но в реальности защищает меня только ум, бита и напускная уверенность.
Худой облизывает губы, что-то мне подсказывает, что ему я понравилась в далеко не хороших намерениях. Вот же урод…
— Заткнитесь, мужики, — обрывает, тот что со шрамом. — А ты, пошли за стол.
Он говорит твердо, более трезво. И что-то мне подсказывает, ему перечить себе дороже. Я мельком оглядываю комнату, вариантов к отступлению здесь мало. Чтобы сбежать, мне нужно выйти отсюда, поэтому я решаюсь на еще более рисковый шаг.
— Ладно, — опускаю биту, переступая через ворох страха, что кружит в венах. — А вы обещаете, что не тронете меня?
— Обещаем, — кивает мужик, но я не верю ему. Кто в здравом уме поверит таким? Их бы отправить в больничку, полечить, и запретить пить всякую гадость, чтобы не ломали себе судьбы. Верить таким последнее дело.
— Пусть девчонка проходит, — командует он и те двое расступаются. Я кладу биту, делать нечего, нужно создать видимость покорности. Это единственный шанс выскочить в коридор, а там и на улицу.
Прохожу мимо, а у самой мурашки по всему телу, стараясь не касаться плечами никого из этих, хотя пространство узкое, а они специально не расступаются до конца. Сволочи! Уроды! Да чтоб им сгореть в этом состоянии! Не знаю, каким чудом мне вообще удается идти, мышцы так напряжены, что тело будто деревянное. Меня подташнивает от противного запаха, но я заставляю себя дышать ровно. Главное — не показать, как сильно трясутся колени. Главное — быть сильной.
Худой скалится мне в лицо, когда я прохожу мимо. Его дыхание горячее, вонючее, попадает прямо на щёку. И я не выдержав, морщусь.
— Вот умница, — бормочет он и тянет руку, будто хочет погладить меня по спине. Я резко дёргаю плечом, уходя от касания, так что его пальцы лишь скользят по толстовке.
— Не трогай, — цежу сквозь зубы.
— Да, да, — кивает он, обманчиво.
Кое-как мы доходим до кухни, и когда, кажется, что вариант сбежать, близок, мужик с седой бородой, отрезает мне пути к отступлению. Он опережает, и кивком показывает, чтобы я сворачивала куда надо. Если он догадался, мне хана. И на крик никто не придет, и отец не проснется…
— Входи, чего застыла? — звучит настойчиво, я уже и не разберу, кто это говорит. Мне плевать, на самом деле. Мне надо как-то выбежать, а это теперь сделать сложнее.
Еще и худой за моей спиной хихикает, а потом и вовсе нагло толкает вперёд, коснувшись ладонью между лопаток. Не сильно, но достаточно, чтобы я сделала шаг к столу.
— Давай-давай, не стесняйся. Мы ж не кусаемся… почти.
Делать нечего, приходится войти, взять стул, благо тут мне дают выбор, остаться в проходе. У меня получится выскочить, если резко подорваться и рвануть, будет малюсенький шанс на побег. Я свожу ноги под столом, и сжимаю руки в кулаки, чтобы унять дрожь, которая покрывает тело. Будет момент, утешаю себя, обязательно будет, и я спасусь.
Взгляд касается отца, а он даже не шевелиться. Спит себе мирно, прерывисто посапывая. Мне хочется закричать на него, ударить по плечу, разбудить, сказать, как я обижена на него, и что он вовсе не родитель, и вместо сердца у него бутылка, но знаю — бесполезно. Он сейчас в другом мире, где у него нет дочери, которой страшно, и которую могут обидеть.
Тот, что со шрамом садится в дальнем углу, худощавый рядом со мной, бородатый остается стоять. Они все внимательно на меня поглядывают, едва слюни не пускают. Я невольно скрещиваю руки на груди, хотя толстовка и так свободная. Я далеко не красавица, но сейчас мне хочется избавиться и от этой внешности, превратиться в серую тень, на которую никто не позарится.
— Сколько тебе лет, малая? — спрашивает бородатый спокойно, будто мы на чаепитии.
— Шестнадцать, — нагло вру, решив, вдруг у них есть совесть или хотя бы страх перед законом.
Бородатый хмыкает, прищуривается, будто оценивает полученную информацию.
— Шестнадцать, говоришь? — тянет он медленно, с лёгкой усмешкой. — А выглядишь старше. Лет на восемнадцать.
Худой рядом со мной хихикает, его колено явно специально прижимается к моему под столом. Я резко отдёргиваю ногу, но он только шире улыбается, показывая желтые зубы.
— Шестнадцать — самый сок, — бормочет, наклоняясь ближе. Его дыхание снова обдаёт щёку. — Ещё не испорченная… нежная. Правда, папаша твой говорил, что тебе уже восемнадцать. Врёшь?
Я молчу. Стараюсь держать маску равнодушия, а у самой к глазам подступают слезы отчаяния. Мышцы парализуют от страха, который, кажется, заполняет лёгкие, мешает дышать нормально. Еще и эта дрожь противная, будь неладно, переходит от коленей к животу, а потом поднимается выше — к горлу.
Я не сильная. Я совсем не сильная… Я одна… Я еще девчонка.
Приходится несколько раз моргнуть и перевести взгляд на папу. Мысленно я прошу его очнуться. Открыть глаза. Разогнать всех из нашего дома. Взять меня за руку и закрыть своей спиной. Но моих мыслей мало, нужно действовать. И я улавливаю момент, когда мужики между собой начинают о чем-то переговариваться: тихонько касаюсь, руки отца, дергаю его, зову. А он не отвечает, только носом шевелит. Предсказуемо.
