Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
— Я скоро, — бросаю на ходу, дернув ручку. Мне все еще страшно, вот только и оставить в таком состоянии Рому я не могу. Не в моем характере. Потом совесть загрызет.
Кидаю на асфальт тапки, засовываю в них ноги, и только теперь бегу. Ссадина на коленке ноет, меня потряхивает то ли от холода, то ли от комка нервов, которые я никак не могу привести в нормальное состояние. Но это не повод останавливаться.
Сворачиваю за угол, а там и аптека. Дергаю ручку, вхожу в теплое помещение и торможу у кассы. Меня встречает милая девушка с дежурной улыбкой.
— Добрый вечер.
— Можно жаропонижающее, бутылку воды и упаковку влажных салфеток, — чеканю я на автомате, вытащив телефон из кармана. Налички с собой нет, зато есть онлайн-карта.
Девушка кивает, приносит необходимое и я расплачиваюсь. Мне не привыкать о ком-то заботится, после того как мамы не стало, я выросла сразу на много лет. Сколько раз отец сваливался с простудой, сколько раз я сама. Папа за мной перестал ухаживать, он обо мне вообще мало, что знает.
Помню, как валялась с тридцать девять два дня дома, как не могла подняться и банально воды налить себе. А он лежал головой в тарелке на кухне, заливая свое горе. Сначала я жутко обижалась, злилась, ругалась, била тарелки. Потом пришло осознание — в моих действиях нет особого смысла. Люди либо осознают, что оказались в яме, и пытаются оттуда вылезти. Либо навсегда в этой яме себя закапывают. Мне страшно принять тот факт, что папа выбрал второй путь. Наверное, поэтому я до последнего цепляюсь за него, за маленькую ниточку надежды, которая до сих пор не погасла в моей душе.
Я хочу вернуть папу… Я хочу снова быть частью семьи. Частью кого-то…
Поблагодарив продавца, выхожу на улицу. И снова прохладный воздух холодит щеки и разгоряченное сердце. Жуткие тени от деревьев пугают, шорох кажется тоже зловещим. Но я заставляю себя не обращать на это внимание. Машина Ромы буквально в двух минутах. Ничего не случится. Это игры подсознания, не более.
Так и добегаю до иномарки, дёргаю ручку пассажирской двери и ныряю внутрь. Рома видимо за это время и не шевелился: голова привалена к спинке сиденья, глаза закрыты. На лбу блестят капельки испарины, дыхание тяжёлое и неровное. Он выглядит сейчас не таким крутым и сильным, как в школе. Он беззащитный и слабый. И, несмотря на свое самочувствие, приехал ко мне. Вот же дурачок…
— Рома… — шепчу я, осторожно касаясь его плеча. — Я таблетку принесла. Давай, надо выпить.
Он приоткрывает века. Взгляд мутный, рассеянный, но узнаёт меня сразу. Ему бы в больницу или хотя в кровать. Вот только этот упертый баран точно никуда не поедет. Сдалась же я ему… И чем только зацепила, не понимаю.
— Вернулась…
— Угу, давай, надо выпить, а то помрешь тут, я, что с тобой буду делать потом? — пытаюсь шутить, конечно, да только шутки выходят какие-то глупые, и черные. Ладно, это лучше, чем молчание. Торопливо открываю бутылку воды, кладу таблетку на ладонь Роме и жду.
Он не спорит, не сопротивляется. Приподнимается на локте, морщится от усилия, глотает таблетку и запивает водой. Делает несколько жадных глотков, словно давно не пил.
— Спасибо… Волчица, — бормочет едва слышно, и снова закрывает глаза.
Я же решаю не сидеть, сложа руки: открываю упаковку влажных салфеток, они как раз прохладные, и кладу ему на лоб. Затем беру другую, осторожно протираю виски, потом также аккуратно провожу по щеке, убирая испарину.
Кожа у него горячая, словно раскалённые угли, и слегка шершавая от лёгкой щетины. Я ни о чем стараюсь не думать, машинально двигаться, облегчить его состояние. Но от простого прикосновения внутри у меня всё странно сжимается — смесь жалости, тревоги и чего-то ещё, чему я пока не хочу давать название. В конце концов, мы с Ромой из разных миров. И у нас с ним, даже при большом моем желании, вряд ли бы смог быть хэппи энд. Такие парни, уверена, рассматривают девушек как временное развлечение. А у меня нет времени. Моя жизнь расписана по часам, где дай бог, находится минутка выдохнуть и выспаться.
Рома морщится от влажной салфетки, но не отстраняется. Наоборот — кажется, ему становится легче. Дыхание постепенно выравнивается, становится глубже. Так что я принимаю это как за хороший знак, и продолжаю процедуру. При этом смотрю на него, пристально, не отрывая глаз. Замечаю то, что не стоило бы. Например, длинные густые черные ресницы, очерченные скулы, словно вырезанные из мрамора. Вот же… Ну же, Волкова, отвернись! Чего уставилась на него? Чего так открыто пялишься?
Я и отворачиваюсь, даже глаза зажмуриваю, щеку изнутри кусаю, а потом подглядываю. Сперва один глаз чуть открываю, затем второй и снова поворачиваюсь. И давай опять открыто залипать. Отмечать всякую ерунду, сравнения дурацкие искать в голове. Я дурочка, точно…
Мысленно я даю себе щелчок по носу, и откидываюсь на свое сидение. Уверенна, таблетка начинает действовать, и мне больше нет смысла заниматься обтиранием. Надо воспользоваться шансом и тоже подремать. Неизвестно, когда меня попросят из машины.
Взглядом нахожу на панели кнопку с замком. Прикидываю, может она закрывает двери изнутри? Нажимать на нее мне неловко, как и находиться в целом здесь. Я себя какой-то ущербной, если честно, чувствую, чужачкой, которая посмела влезть в мир золота и грез. Но выбора нет. Нам нужно оставаться в безопасности, так что преодолев робость, я все-таки кликаю по панели. Замки тут же издают звук. И я, окончательно расслабившись, закрываю глаза.
Довольно быстро проваливаюсь в сон, наверное, тело дало сбой. Давно я так легко и спокойно не засыпала, что ничего ровным счетом не замечаю. И того, как на мою руку ложится сверху рука Ромы, слегка сжимая ее, словно оберегая от опасности. Такой вроде бы простой жест, но когда я просыпаюсь на рассвете, у меня к щекам льнет румянец. И нет, это не смущение, это чувства, от которых заходится дыхание. Это не о красивых и дорогих подарках, а о том, что в самый страшный пик, ты не одинок.
Рассвет медленно просачивается в салон, окрашивая всё вокруг в мягкие розовые тона. И я понимаю, что мне нужно бы уходить. Как минимум, чтобы избежать неудобных вопросов, на которые я не готова давать ответы. Вообще-то я хочу сохранить ото всех свои семейные проблемы, отца, квартиру-проходной двор. Все это так постыдно и мерзко, что никому бы никогда не рассказывать. Слишком унизительно…
Аккуратно убираю руку Ромы, а затем проверяю его лоб — холодный. Значит, ему уже лучше. Мне можно спокойно уйти, хотя по правде, оставлять его одного не очень-то правильно.
— Прости, — шепчу я. — И спасибо тебе за все, какие бы не были у тебя мотивы.
Знаю, он не слышит, поэтому так спокойно произношу. И нажав на кнопку “открыть замки”, выскакиваю из машины.
Глава 17
Глава 17
Когда я возвращаюсь домой, а делать это мне немного страшно, в квартире пусто. Ну как? Отец стабильно валяется на диване, но хоть его дружков нет. В этот раз я молчать, конечно, не собираюсь. Предел моего понимания и сердоболия тоже есть. Так что, схватив ведро, наливаю туда ледяной воды, и выливаю ее на спящего родителя. Не сказать, что он моментально подрывается, но матерится знатно. Глаза трет, пытается вразумить, где находится, что произошло, может, себя вспоминает.
— Ты совсем сдурела, Кира?!
Я швыряю пустое ведро в угол. Оно гулко бьётся о стену и падает, а вместе с ним и мое детское сердце, которое все еще нуждается в семье.
— Это я сдурела? А может ты, пап? Твои «хорошие ребята» ночью ломились ко мне в комнату! Один гнался за мной по улице, как маньяк какой-то!
Он вытирает лицо рукавом, взгляд расфокусированный, мутный. Наконец-то папа поднимается, пошатываясь, и идет ко мне. Хочет обнять, типа утешить или что там в его дурной голове, но я резко отшатываюсь.
— Как же так… А ты уверена? — его вопрос меня окончательно добивает. — Может… это тебе приснилось?
— Приснилось? Я что, по-твоему, совсем дура? Ты спал в гребаной тарелке! Ты даже не слышал, как я звала тебя! Ты не слышал, какие гадости они опускали на мой счет. И ведь это не в первый раз. А ты… ты продолжаешь таскать домой всяких уродов. Ты чего этим добиваешься? Ты хочешь, чтобы они меня изнасиловали, я не понимаю? Хочешь окончательно сломать мою жизнь?
