Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
Глаза отца округляются, и я готовлюсь к тому, что сейчас он сперва будет оправдываться, потом жалеть себя, и снова опустит тот факт, что мне угрожала опасность.
— Прости… — лепечет он, тянется ко мне, и я опять отшатываюсь. — Я не думал, что они такие. Я… я так виноват перед тобой, дочка.
— Прекрати! Я уже наелась твоих слов по горло! У меня уши от них в трубочку сворачиваются. Когда ты перестанешь пить? Когда, пап?
— Как будто мне нравится пить! — вот она, защитная реакция подъехала. — Жизнь у меня тяжёлая. После мамы… всё рухнуло. Мне нужно снять стресс, понимаешь? Я же не постоянно, вечерами только. Работа, долги, всё навалилось. А ты вечно со своими нотациями. Я же тебя люблю, ты же знаешь. Просто… иногда не выдерживаю.
— Любишь?! — я смеюсь, но смех выходит горький и жалкий. — Вот это любовь, прямо размером с вселенную. Прямо о такой все дети мечтают, да?
— Ну что ты ерничаешь?
— Я домой возвращаются, боюсь! Очнись! — повышаю голос.
Отец молчит секунду, потом привычно заводит свою пластинку:
— Хорошо! Я… я возьму себя в руки. Завтра. Завтра я точно смогу!
— Завтра? А чего не сегодня, пап? Сколько раз я это слышала? Сколько?! Завтра, послезавтра… А сегодня я снова чуть не осталась без всего! Без дома, без себя! Если ты не прекратишь, я… я уйду. Навсегда. Соберу вещи и уйду. Или хуже — позвоню в опеку. Расскажу, как ты меня «воспитываешь». Пусть забирают меня в детский дом. Хуже, чем здесь, уже не будет. Слышишь? Я серьёзно. Я устала быть взрослой за двоих. Устала тебя спасать.
Отец моргает, лицо его кривится: то ли от обиды, то ли от похмелья. Он открывает рот, но я не даю ему вставить пять копеек.
— Я в школу. А ты… думай. Потому что в следующий раз я не вернусь.
Разворачиваюсь и бегу к себе. Захлопываю дверь, спешно переодеваюсь и привожу себя в порядок. Отец что-то там еще кричит, отнекивается, причитывает, ничего нового. Зато теперь он бодр, и немного посвежел. Так что, когда я выхожу, чтобы двинуться в школу, замечаю его на кухне. Сидит себе за столом, чай пьет лениво, бублик наяривает. То-то и но! А то ишь удумал, отдыхать, пока я за жизнь считай, боролась.
Хлопаю дверью, специально погромче, чтобы слышал родитель. Фраза, брошенная про уход реальна, на пятьдесят процентов точно. Я бы сбежала, будь куда. К бабушкам, дедушкам, даже соседке. Но я понимаю — никому не нужна. Никто не будет нянчиться со мной, и не выделит угол. Бабушка по маминой части умерла два года назад от инсульта, а по отцовой… они с нами вообще не общаются. Так что у меня, по сути, только я.
Вставив наушники, иду в школу. В этот раз в развалку, спешить некуда — до урока еще больше часа. Дорога сегодня кажется длиннее обычного. Солнце ещё не сильно припекает, но уже светит ярко. Я обхожу небольшие ямы по пути, не глядя под ноги, и думаю о том, что сегодня в классе меня наверняка ждёт продолжение вчерашнего цирка с телефоном. Марта со своей «правдой», Лариса с обиженным взглядом, шепотки за спиной. И Рома.
От одной мысли о нём внутри что-то странно сжимается — не страх, не злость, а что-то тёплое и колючее одновременно. Интересно как он там… Проснулся уже? Поехал домой? Не переживали ли его родители? Звонили ли? Я совсем не бездушная и мне… в глубине души, я испытываю к нему искреннюю благодарность, которая в один миг сместила раздражение и ненависть. Но это ничего не меняет, напоминаю себе. Он — Рома Безруков. Парень высшей лиги. А я девочка из трущоб. Нам в целом никогда не будет по пути.
Когда ворота «Горизонта» уже видны, я поправляю юбку новой формы и пытаюсь придать лицу спокойное выражение. Не хочу, чтобы кто-то увидел, как я на самом деле вымотана. Отсутствие полноценного отдыха дает свое, и я нет-нет зеваю, ощутив в плечах тяжесть. Хочу отдохнуть… от всего.
В коридоре у локеров как обычно шумно. Народ переговаривается, и там же я замечаю Вику. Она тоже замечает меня, подходит первой, даже улыбается — не фальшиво, а почти искренне.
— Приветик, выглядишь не очень, — подмечает Ланская.
— Всю ночь зубрила, — отмазываюсь. Да и кому, какое дело, что произошло этой ночью. Если только Безруков не проболтается, хотя что-то мне подсказывает, он так не сделает.
Рядом с Викой тут же появляются Маша с хвостиками и синеволосая Аня. Они здороваются мило, словно мы давние подружки. Маша даже шутит про вчерашнюю драку Сотникова, а Аня тихо поддакивает. И вот мы уже четверкой идём по коридору, расходясь только у кабинетов на первый урок.
В класс я вхожу с опаской, уже предвкушая вопросы, разговоры, конфликт. Однако… странно! Со мной коротко здороваются одноклассники, скорее для галочки. Никто не упоминает телефон, не смотрит косо. Даже Марта и та проходит мимо и делает вид, что меня не замечает. Может, они поняли, что это была реально не я? А может, посмотрели все-таки камеры? Вообще-то я бы хотела получить извинения, но так устала от всего, что махаю рукой. Пусть так, главное, меня не трогают и молчат.
После третьего урока Вика подходит ко мне на перемене и предлагает:
— Пойдём в столовую? У нас окно большое, успеем нормально поесть.
Я немного тушуюсь, а потом соглашаюсь. Еда бесплатная, почему бы и нет.
В столовой мы занимаем стол у окна. Девчонки болтают о всякой ерунде: о новом конкурсе каком-то, о том, что Райская слишком молодо выглядит для классной, о том, что у физрука вчера на чьем-то уроке штаны порвались и все угорали с его красных труханов супермена. Вполне буднично, ничего такого. Мне даже нравится слушать, ощущать себя частью этого общества. Мы ведь в моей старой школе также сплетничали…
И вроде все неплохо. Я ем салат, пью вкусный компот и почти расслабляюсь. Почти. Потому что Ромы в школе нет. Его парта пустует весь день. И я хоть убей, никак не могу заставить себя, перестать о нем думать. Постоянно поглядываю в его сторону, мысленно задаюсь вопросами, не стало ли ему хуже. В конце концов, после уроков, я решаюсь написать ему сообщение.
Выхожу на улицу, позади и впереди меня тоже народ идет, все спешат домой или куда там обычно ходит золотая молодежь. Достаю телефон из кармана, и в этот момент меня сильно толкают в плечо. Мобильник выскальзывает из пальцев, ударяясь об асфальт.
Я уже хочу сесть и подобрать свою вещь, но происходящее дальше не поддается никакому здравому смыслу. Лариса, та самая, которая вчера мне показалась молчаливой мышкой, вдруг вырастает откуда-то рядом со мной, поднимает ногу и с силой опускает маленький острый каблучок прямо на экран моего телефона.
— Эй! Ты с ума сошла! — срываюсь на крик я. Но дернуться не успеваю, меня тут же хватают чьи-то женские руки, зажав в тиски. А тем временем…
Хрусть.
Раз.
Два.
Экран покрывается паутиной трещин. Лариса бьёт ещё раз, уже с остервенением, будто хочет вбить телефон в асфальт.
— Окраине только и место — на окраине, — цедит она сквозь зубы с какой-то обидой и злостью. — Мы воров никогда не примем! Понятно?
— Я не крала твои вещи! — отталкиваю девчонок, которые держат меня, и опускаюсь к телефону. Он моргает, но все тщетно. Скорее всего, это предсмертные конвульсии. И на меня вдруг накатывает такая обида, злость, что я подрываюсь на ноги, подлетаю к Ларисе и заношу руку в воздухе. Хочу ударить ее. Хочу заставить почувствовать ее то, что чувствую сама. Нет, я не боевая девушка, которая готова всех разнести в разные стороны. Скорее всего, это просто эмоции, которые бьют у меня через край. Мне противно… До ломоты в легких.
Но мою руку хватает завуч. Она вырастает надо мной, словно фурия, крепко впиваясь своими пальцами-когтями в кожу. Один рывок, и я едва не падаю на асфальт, чудом удержав равновесие.
— Это что за беспредел? – взрывается она.
— Вот я и хочу спросить, — кричу громко, так, что окружающие замолкают и активно поглядывают на нас. — Вы разве не видите, что мой телефон разбит?
— В школу вообще нечего приносить телефоны! — ее ответ убивает. С таким пренебрежением он звучит, ядом, словно даже педсостав считает меня мусором, ошибкой, которую взяли в школу. И я вообще радоваться должна всему, а не строить тут из себя.
