Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
— Но…
— Ко мне в кабинет, — рычит она и жестом показывает, чтобы я не медлила. Делать нечего, приходится подчиниться. Подхватываю телефон, запихиваю его в карман пиджака и следую за молодой, строгой женщиной в костюме. Мне все кажется, что она заставит и остальных последовать за ней, однако иду только я. Значит, другим можно плохо себя вести, и только девочка на спецусловиях должна все терпеть. Понятно. Просто слов нет. Находка какая-то, а не элитная гимназия. Если меня завтра тут прикончат, они тоже руками разведут? Обалдеть, конечно…
Мы поднимаемся на второй этаж и заходим в кабинет к завучу. В воздухе веет запахом кофе, видимо, она пила его, затем увидела разборки во дворе через окно. Бросив все, помчалась помогать. Только не мне, хотя должна была, учительница ведь.
— Садись, — кивает она на стул, и я покорно опускаюсь. Наталья Владимировна, так ее зовут, поправляет короткую пышную прическу и надевает на нос очки. — Объяснись.
Делаю вдох, но он выходит настолько резким, что ощущается как взрыв динамита в груди. И я решаю ничего не таить, и так все видели. Не будет это стукачеством, тем более надо поднять вчерашнюю тему.
— Вчера у Ларисы пропал мобильник в классе. И его кто-то подкинул в мой рюкзак. А сегодня Лариса специально разбила мой. При всех. И вы это видели. Думаю, что объясняться должна не я одна.
— Я видела, как ты замахнулась на одноклассницу, — обрывает она меня, словно вообще ничего не слушала и пропустила реплики мимо.
— А что я должна была стоять и смотреть? Она наступила ногой на мой телефон! А я, между прочим, на него заработала! Сама! — голос срывается, и я ненавижу себя за это. — Почему я должна такое терпеть? Я ничего не крала у нее, мне чужого не нужно! Но и свое ломать я не позволю.
Завуч вздыхает, перекладывает какие-то бумаги.
— Волкова, ты здесь на гранте. От тебя ждут высокой успеваемости и… примерного поведения. А вместо этого — конфликты. Ты понимаешь, как это выглядит? Завтра ко мне придут родители и будут требовать твоего отчисления. И это будет вполне резонно. До твоего появления у нас подобных разборок прямо посреди двора не было. А сейчас это обсуждает каждый второй. И они будут обсуждать это дома.
Я молчу. Потому что понимаю. Для них я — та самая «окраина», которая пришла и начала всё портить. Даже если я ничего не делала.
— Я могу посмотреть камеры? — спрашиваю тихо. — Вчера, когда все ушли на перемену. Кто-то подходил к моей парте.
— Камеры не для того, чтобы ты сама себе оправдание искала. Мы разберёмся. А пока… — она достаёт бланк. — Родителям твоим позвоним.
— Что? — переспрашиваю я. Больше всего мне не хочется, чтобы в историю втягивали отца. Во-первых, неизвестно в каком он состоянии будет, когда возьмет трубку, да и в целом, может не возьмет. Во-вторых, за одиннадцать лет, я старалась учиться так, чтобы родителям никогда не звонили. У нас итак натянутые отношения дома, куда уж хуже? Тем более эта завуч явно ко мне не благосклонна.
— А ты как думала, милая? Будешь чинить тут беспредел и останешься безнаказанной?
— Я ничего не чинила, але! — повышаю голос, переходя на открытую грубость.
— Ну-ка не язвить мне! — она бьет кулаком по столу, прищуриваясь. От удара предметы дребезжат, оставляя противный звон в ушах. Затем завуч что-то кликает в компьютере, хватает мобильный и набирает номер. Не нужно быть гением, чтобы понимать — она звонит отцу.
Пока это происходит, я ерзаю на стуле. Кусаю нижнюю губу, прожигаю взглядом учительницу напротив. Мысленно я отправляю ее в кратер, и накидываю проклятие за проклятием, потому что ее поведение граничит с бредом. В реальности же, мой отец наконец-то принимает вызов и слушает поток гадостей в мою сторону. Завуч чего только не говорит, чуть не хулиганкой выставляя меня, и намекает, что таких детей здесь не сетуют.
Не знаю, что отвечает папа, да и знать, честно говоря, не хочу. Уверена, он блеет, может даже извиняется, что воспитал такую хамку. На словах может ему и стыдно за меня, на деле же, единственное, что за ему бывает стыдно — за недопитую бутылку. Поэтому я даже не волнуюсь особо, скрещиваю руки на груди, откинувшись на спинку стула. Просто жду, когда этот фарс закончится. Как под конец разговора, завуч вдруг добавляет…
— А если вы не примите меры, мне придется обратиться в опеку. Вы должны понимать, что драки — серьезное дело. И оставить его безнаказанным мы не можем.
Глава 18
Глава 18
Вечером, когда я возвращаюсь с работы, отец на удивление трезвый. Это прямо событие для нас. Он сидит за столом, подперев рукой подбородок, напротив него пустая тарелка. Да и запахов никаких нет, в общем-то, удивительно. Снимаю куртку, обувь, вхожу в кухню, и папа меня тормозит.
— Кира, дочка, сядь, — и на стул мне показывает.
— Что? Про драку спросить хочешь? — спрашиваю я, но на стул не сажусь. Подхожу к подоконнику, скрестив руки на груди, и пристально смотрю на папу.
— Ты же девочка у меня не глупая, да? Ну зачем лезешь к этим богатеям? Неужели не понимаешь, что только хуже будет?
— Они разбили мой телефон! — повышаю голос, но не кричу. — Я на него столько месяцев пахала, мыла тарелки, полы, в еде себе отказывала. И что я, по-твоему? Должна это съесть? Да конечно! Пусть лесом идут! Со мной такое не прокатит!
— Кира, ты пойми, что иной раз где-то лучше промолчать, сделать вид, что не слышишь. Они тогда и задирать тебя не будут.
— Ты что несешь? — взрываюсь я. — Предлагаешь мне смотреть, как об меня ноги вытирают? И это говорит мне родитель? Классно.
— Мне мужики на работе сказали, что за такое могут и на учет поставить. А тебе это нужно? У нас жизнь итак не сахарная, зачем еще больше усложнять?
— Ты бы с себя начал! — огрызаюсь я, вдруг ощутив такую обиду, словно отец окончательно от меня отказался. Он должен был сказать, что пойдет в школу, что будет ругаться, отстаивать мои права. На деле же, просит заткнуться. Замечательно. К глазам подступают слезы, но я сглатываю раз, другой, чтобы успокоиться. И повторяю как мантру: я сильная, справлюсь. И со школой разберусь. Я одна у себя и обижать никому не позволю.
— Кира, ну я же, как лучше хочу, — бурчит себе под нос отец.
— Ну и хоти дальше! — отталкиваюсь от подоконника и иду к себе. Не могу слушать его бредни. Просто уже не могу! Предатель!
Захлопываю дверь, оглядываю старенькую обшарпанную комнату: обои в углу отходят, на потолке желтое пятно от протечки, которое я уже третий год закрашиваю дешёвой краской. Кровать, стол, старый шкаф — всё это моё маленькое убежище, которое сейчас кажется ещё теснее.
Вздохнув, приваливаюсь спиной к двери и медленно сползаю, обхватывая колени руками. Слёзы всё-таки прорываются — горячие, злые. Ладно, только немного, но позволю себе слабость. А завтра… завтра я снова буду сильной. Пока никто не видит, мне же можно немного поплакать, верно?!
Но внутри всё равно ноет. Потому что быть сильной — это когда есть, кому прикрыть спину. А у меня даже дома этой спины нет.
Следующие дни в школе превращаются в тихую, но упорную войну мелких уколов. Глупую, детскую, бестолковую, но с которой мне приходится мириться и как-то отстаивать свои интересы.
Допустим, в среду утром мне на парту подкинули записку со словами “воровкам гнить в аду”. Я огляделась, одноклассники вели себя как обычно, никто и виду не подавал, что это они постарались. Уроды! Я скомкала пакость, бросила в урну и села, как ни в чём не бывало. Дождалась Ларисы, почему-то решив, что это ее рук дело, и как только она вошла в класс, я громко отчеканила:
— Будешь поливать меня грязью, сама сгоришь в аду!
Лариска ничего не ответила, она была без подружек, а одной идти против меня, видимо смелости не хватило. Понуро склонив голову, она поплелась к своей парте, плюхнулась на стул и стала делать вид, что старательно повторяет параграф по истории.
