Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
Голос мамы меняется, он делается более грубым, теряя былую мягкость.
— Кира! Дыши! Твою ж! Дьявол!
Теперь я отчетливо понимаю, это не мама. Меня зовет другой знакомый голос. Мужской. Хрипловатый. Вполне знакомый.
Ещё один сильный выдох — и воздух снова наполняет меня. Я не пойму толком, что происходит, но горло сжимается, и кашель, наконец, срывается с моих губ. Я едва не захлебываюсь им, пытаясь сплюнуть жидкость, что переполняет легкие.
— Кира! Открой глаза! Дыши, малышка! Ну же!
Его голос звучит близко, прямо над моим лицом. Он кричит так требовательно, что я не могу его не услышать. Тело вздрагивает, и глаза, будто сами собой открываются. Сперва все мутно, приходится несколько раз сморгнуть пленку, через которую я ничего не вижу. И только после замечаю, что надо мной нависает Рома.
— Кира? Ты слышишь меня? — повторяет он, пока я разглядываю его бледное лицо, мокрые волосы, и толстовку, прилипшую к телу. Глаза его широко раскрыты, в них так открыто читается страх и бешеная решимость, что подобные эмоции мне кажется, невозможно подделать. Капли воды стекают с его ресниц мне на щёки.
— Слышу, — сипло отвечаю, и он резко тянет меня к себе, захлестывая в кольцо своих рук. Крепко. Его объятия такие крепкие. Теплые. Живые. Я точно больше не тону. Это не сон, а реальность. Его сердце отдается эхом в моих ушах, оно такое гулкое, что звучит, кажется также ритмично, как и мое собственное.
— Слава богу,— шепчет он, то ли себя, то меня утешая.
А я… вместо того, чтобы выдохнуть и успокоиться, кое-как его отталкиваю и задаю вопрос, который после рассказов Вики, напрашивается сам собой.
— Что ты… тут делаешь? — меня обдает мелкая дрожь, к горлу подступает все еще приступ кашля.
— Заходил к тренеру по плаванию, справку отдать и увидел, как ты тонешь, — ответил ни секунды ни мешкая, Безруков. И я… даже не знаю почему, захотела снова поверить ему. Можно обманывать словами, но глазами нет. А я видела его глаза, в них не было фальши, только искренний испуг. Он, правда, за меня переживал… Я так хочу в это верить.
— Я… мне холодно, — бормочу, решив, что надо разрядить эту атмосферу, а еще меня реально потряхивает. То ли дело в холоде, то ли в стрессе, а может оба варианта. Мне бы переодеться, только вот незадача — у меня нет сухих вещей. В чем мне прикажете возвращаться домой? В полотенце? Вот же… Уверена, это делают те самые люди, которые стащили мои вещи из раздевалки. Уроды! Сволочи! Узнай я, кто это творит, схватила бы за волосы и скинула в этот проклятый бассейн.
— Черт, поднимайся, давай, — Рома перебивает поток моих мыслей, подорвавшись на ноги. Затем и мне помогает. Он крепко держит меня за руку, и мне бы оттолкнуть его, но колени трясутся, так что я принимаю помощь. И снова слова Вики ударяют по ребрам, как напоминание, что из девочек создавали жертв. Что Рома всегда оказывался тем, кто потом был добрым самаритянином. А что если меня специально толкнули, чтобы он спас?
Нет… не хочу в это верить.
— Спасибо, я и сама могу, — шепчу, и все-таки одергиваю руку. Не нужно показывать слабость, я не такая… Я не готова склонять голову ради помощи.
— Ты дрожишь, — напоминает Рома.
— Ну и что? Никогда дрожащих девочек не видел? Я справлюсь сама! — рычу на него, хотя где-то на задворках разума понимаю, что поступаю неправильно. Он помог мне, а я тут огрызаюсь, злюсь, и все свое негодование сливаю на человека, который не дал мне утонуть.
Безруков правда больше не спорит, открывает передо мной сперва дверь из бассейна, затем в раздевалку заводит. Сам не заходит, и не прощается даже. Просто уходит, не сказав ни слова. Я оглядываюсь, не зная, как и реагировать. Радоваться? Злиться? Негодовать? На самом деле, ни одно из этих состояний мне сейчас не присуще. Я… я все еще будто продолжаю тонуть, и слышать шум в ушах. Будто вода до сих пор во мне, в моих легких, и тянет меня на дно.
Пальцы трясутся, когда я пытаюсь расстегнуть пуговицы на рубашке. Мне приходится потратить почти пять минут, чтобы стянуть с себя мокрые вещи, и озадаченно привалиться спиной к холодной стене. Нужно придумать, где взять одежду и в чем пойти домой. Кто-то бы сказал, позвонить друзьями, но у меня здесь нет друзей. У меня нет родителей считай… Я настолько привыкла к этому состоянию, что не рассматриваю других вариантов. Поэтому когда дверь снова распахивается, и на пороге вырастает Рома, увидев меня в одном белье, я ошарашено гляжу на него. Признаюсь, не ожидала, что он вернется.
Замечаю, как дергается кадык у него, видимо сглотнул, и только после до меня доходит, что я выгляжу слишком… открыто перед ним. Ноги сами отправляют меня за стеночку, небольшую перегородку внутри раздевалки. Сердце оглушает, как и шаги Безрукова.
— Спятил? — рычу на него, а он и не злится. Протягивает мне вещи. Сухие. Женские. Абсолютно новые с этикетками. — Что это?
— Форма, — поясняет спокойно. — В школе всегда есть запасные комплекты. Немного, на разные случаи. Бери.
Он не входит за перегородку, так что я могу видеть только его руку и форму.
— У меня… нет денег ее оплатить, — слова слетают быстрее, чем я успеваю поругать себя за них. Как же стыдно говорить такому как он, о том, что мой кошелек понуро вздыхает от отсутствия в нем налички. Да и кошельку лет прилично. Потрёпанный. Старенький. Как почти вся моя жизнь.
— Не парься, просто бери.
— Нет, я не…
— Ты что собралась задницей светить по улице? Мало было того мужика, который гнался за тобой? Хочешь еще? — Рома повышает голос, и теперь я отчетливо понимаю, что он раздражен. И отказов он не примет. Наверное, мне и не стоит отказываться. В конце концов, в его словах логики больше, чем в моей гордости.
— Зачем ты это делаешь? — к глазам подступают слезы, губы дрожат, и я впервые радуюсь этой стенке, что Рома не видит меня такой. Развалюхой. Той, кто почти сломался.
— Переодевайся уже, потом поговорим, — отрезает он совсем по-взрослому. Словно понимает, что я на грани и надо как-то это прекратить. Что ж, я снова принимаю правила Безрукова, и беру одежду. Удаляюсь в душевую, закрываю на щеколду и раздеваюсь. Надо высушить белье, хоть как-то. Оно поддается не очень хорошо, остается все равно немного влажным, особенно лиф, но это лучше, чем совсем мокрое. И только после я надеваю новую форму.
Выхожу в раздевалку, приглаживая невидимые складки, и останавливаюсь.
— Не ушел? — спрашиваю тихо.
— Было бы совсем не по-мужски свалить, согласись? — подмигивает мне, и даже улыбается. Ямочки свои милые показывает, озорной блеск в глазах. И я волей-неволей вижу то, что не должна. Красивого парня напротив. Отмечаю, какой он высокий и широкоплечий. Как на его руках выступают венки. Как чувственно очерчены линии губ и какой суровый у него может быть взгляд, когда Роме что-то не нравится.
Он поднимется со скамьи, а я наоборот отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он заметил, что я успела все-таки поплакать, пока была в душевой. Что глаза у меня могут быть красными. Так что открываю скорее рюкзак, который висит на крючке, лишь бы занять чем-то себя, копошусь там, а у самой руки трясутся. Черт, да как же унять эту проклятую дрожь? Как снова стать сильной?
— Холодно тут, — зачем-то произношу вслух, на всякий случай, оправдываясь за свое состояние.
И Рома видимо ловит в моих словах какой-то призыв к действую. Я даже банально среагировать не успеваю, как его руки уже обхватывают меня со спины. Он прижимается ко мне всем телом — грудью к моей спине, плотно обнимая меня за талию. На нём уже не мокрая толстовка, в которой он был до этого, а сухая футболка и спортивки. Удивительное дело, как дрожь в моменте отступает. Словно ей не позволено быть рядом с Безруковым, словно она его боится. Вот же… Рядом с ним мне… как бы не хотелось отрицать, действительно не просто теплее, а спокойнее, безопаснее.
Он наклоняется ближе, и все мои рецепторы бьют пожарную тревогу. Они требуют взять волю в кулак и оттолкнуть парня. Он же нагло пользуется моей секундной слабостью и
