Я вернулся за тобой (СИ) - Довлатова Полина

«...даёт основания полагать, что Одинцов М.А. жив...»

Жив.

Миша жив.

Мир делает второй кувырок за десять минут — и этот страшнее первого. Потому что первый забрал у меня Илью. А второй возвращает мне брата — и тут же, той же секундой, отбирает его снова, потому что...

Потому что Илья — знал.

Даты. Я ищу даты на заключении трясущимися пальцами. Вот она. Позавчера.

Позавчера.

Позавчера был мой день рождения. Позавчера он застёгивал цепочку на моей шее и говорил «с днём рождения, что ли». Позавчера ночью его телефон вспыхивал в темноте, и он сбрасывал звонок, а я лежала на его груди — счастливая, сытая, глупая. А вчера... вчера была баня. Вчера я стояла перед ним голая и говорила «я тебе верю», а он уже знал, что мой брат — по которому я ревела ему в толстовку в первую ночь, по которому я одиннадцать лет носила траур, которого «убили» три недели назад, и я даже похоронить не смогу, — жив.

Знал. И молчал. И укладывал меня в постель. И говорил «ты моя, остальное — потом».

Вот оно, «остальное», Илья. Вот оно всё, остальное. Мой брат жив, а ты знал, ты обнимал меня, когда я его оплакивала, ты слушал про горящую лестницу и балку и молчал, ты...

Кто ты вообще такой?

Я сижу на полу его комнаты, среди его разбросанных футболок, с его папкой на коленях, в его доме, за его забором, — и понимаю, что я не знаю ответа. Совсем. Человек, которому я отдала всё, что у меня было, — это набор из бордовой книжечки, легенды и бирки «вещдок». Я не знаю его. Я знала персонажа. Роль. Хорошо сыгранную — по системе Станиславского, с блинами и выброшенными свечками.

А самое страшное — тихое, подлое, на самом дне: даже сейчас, вот прямо сейчас, зная всё, какая-то часть меня прислушивается — не хлопнет ли калитка. И ждёт. Его.

Ненавижу. Себя — за это. Его — за всё.

Слёзы кончились. Внутри — выжженное поле, ровное и серое. Я сижу очень прямо, по-отличницки, и аккуратно, лист за листом, складываю всё обратно в папку. Фотографии Миши. Мои фотографии. Распечатки со счётом. Экспертизу. Руки больше не трясутся — интересно, это шок или я просто закончилась?

Завязать тесёмки не получается. Пальцы не помнят, каким узлом было. Небрежным двойным. У меня выходит бантик — ровный, школьный, предательский. Ну и пусть. Пусть видит.

И в этот момент я слышу.

Далёкий, знакомый до последней ноты звук мотора. Джип. Его джип — я узнаю его из тысячи, я три недели училась вздрагивать от этого звука, потом две недели училась бежать на него к воротам. Шорох гравия. Гудение отъезжающих в сторону ворот.

Хлопок дверцы.

Шаги по двору — размашистые, лёгкие, домой.

Я не двигаюсь. Сижу на полу его комнаты, с папкой на коленях, с его удостоверением поверх папки — раскрытым, фотографией вверх, — и смотрю на дверь.

Внизу хлопает дверь.

— Алён, ты где? Я тако-о-ой голодный...

Голос — тёплый, живой, с той самой интонацией, от которой ещё утром у меня внутри всё плавилось.

Я поднимаю голову и смотрю на дверь.

Сейчас я узнаю, каким бывает лицо человека, когда с него падает маска.

Глава 39

Глава 39

Глава 39

Алёна

Шаги на лестнице.

Я знаю их наизусть. Знаю, что третья ступенька снизу сейчас скрипнет под его весом — и она скрипит. Знаю, что он перешагивает через одну — и он перешагивает. Я за две недели выучила этого человека всего, от походки до морщинки между бровей.

Оказывается, я выучила роль. Актёр остался за кадром.

— Алён? Ты наверху, что ли?

Дверь его комнаты открыта. Я не стала её закрывать. Зачем.

Он появляется в проёме — большой, в дверях ему всегда приходится чуть наклонять голову — и замирает.

Я вижу, как его взгляд работает. По-оперски. Быстро. Я — на полу. Ящик комода — выдвинут. Папка — у меня на коленях. Удостоверение — раскрытое, поверх папки, фотографией вверх. Его лицо на фотографии смотрит на его лицо в дверях.

Одна секунда. Две.

И всё.

Вот оно. Я думала, маска будет падать — с грохотом, с треском, как декорация. А она не падает. Она просто... растворяется. Уходит из его лица всё, что я любила: тепло, ухмылка, ямочки, «я тако-о-ой голодный». Остаётся то, что, наверное, и было настоящим. Серое. Каменное. Профессиональное.

Лицо человека, у которого спалилась операция.

— Алёна...

— Романов Илья Сергеевич, — говорю я. Голос у меня чужой. Ровный-ровный, как его ночные доклады. — Старший оперуполномоченный. Я правильно прочитала? Там мелкий шрифт, а у меня... у меня перед глазами плывёт немного.

Он делает шаг в комнату.

— Не подходи.

Не кричу. Говорю. Но он останавливается — как вкопанный, посреди комнаты, в трёх метрах от меня, и эти три метра сейчас шире, чем вся Москва.

— Дай мне сказать, — произносит он.

— Сказать? — я смеюсь. Господи, какой мерзкий звук. — Ты две недели говорил, Илья. Ты столько всего сказал. «Я друг твоего брата». Сказал? Сказал. «Мы вместе работали». О, это вообще было честно, да? Вы правда работали. Ты — по нему. Полгода, год? Сколько ты вёл его дело, прежде чем тебе выдали меня?

— Алёна...

— Я — «объект», да? — я поднимаю с колен папку и встряхиваю её, и файлики шуршат, как сухие листья. — Тут мои фотографии. Три недели. С датами. Я у подъезда. Я на остановке. Я в окне собственной кухни, Илья! Ты снимал моё окно! Я думала, что схожу с ума, мне подруга говорила — мания преследования, а это был ты! По заданию! Ты... — воздух кончается, я хватаю новый, — ты снимал меня на длинный объектив, а потом «спасал», а потом надел вещдок на палец — вещдок, с биркой, я видела бирку! — чтобы я узнала перстень и разревелась у тебя на груди! И я разревелась! По плану, да? Всё по плану?

— Не всё, — говорит он.

Тихо. Ровно. И вот эта его ровность бесит меня сильнее любого крика.

— Не всё?! — я всё-таки срываюсь. Вскакиваю на ноги — папка летит на пол, листы разъезжаются веером, моё лицо, Мишино лицо, цифры, печати. — А что было не по плану, Илья Сергеевич?! Просвети меня! Дом — по плану. Легенда — по плану. «Отсидишься, пока я решу проблему» — по плану! Тренировки эти твои, стрельба, «опасная ты женщина» — это как называется на вашем языке? Установление доверительного контакта с объектом? Нам рассказывали в университете! Я конспектировала, представляешь?! Я, дура, конспектировала методику, по которой меня будут разрабатывать!

— Алёна. Стой.

— А ночью? — я уже не могу остановиться. Меня несёт, как тогда в лесу, только теперь лес — внутри. — Ночью — что было по плану? Поцелуи? Камин? День рождения — тоже смета, да? Торт, цепочка... — я хватаюсь за цепочку на шее, дёргаю — застёжка держит, крепкая, он выбирал. — За чей счёт цепочка, Илья? За государственный? Или за свои брал — премию потом выпишут, за успешную разработку?

— Прекрати.

— А постель? — выдыхаю я.

И вот тут комната становится очень тихой.

Он стоит и смотрит на меня, и у него дёргается кадык, и я вижу — вижу, что сейчас будет больно, и всё равно бью. Потому что мне надо. Потому что если я не ударю его, я умру от того, что внутри.

— Постель — это тоже была разработка объекта, да? — говорю я. Тихо. Раздельно. — Совместил, да? Приятное с полезным. Объект восемнадцати лет, девственница, сирота, никому не нужна — грех не воспользоваться, всё равно ж никто не спросит...

— НЕ СМЕЙ!

Он не говорит — он рявкает. Так, что звенит стекло в окне, так, что я отшатываюсь и упираюсь лопатками в комод. Впервые. Впервые за две недели он кричит на меня по-настоящему — и лицо у него уже не каменное. Лицо у него — как открытая рана.

— Не смей, — повторяет он ниже, глуше, и делает шаг ко мне. — Всё, что хочешь. Мент — да. Врал — да. Вёл тебя — да, три недели, с объективом, с докладами, всё — да. Но то, что было между нами, — к делу не относится. Слышишь меня? Не. Относится.

— Между нами? — переспрашиваю я.

И чувствую, как внутри что-то окончательно застывает. Ледяное. Спокойное. Страшное.