Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
Глава 44
Глава 44
— Держи, — Рома, кладет пакеты на стул, затем протягивает мне коробок с телефоном. Я лежу в этой больнице уже два дня, и как успела выяснить, это частная больница, а еще вип-палата. Медсестра сообщила, что все оплачено и мне не стоит переживать ни о чем, но я жутко стрессую по этому поводу. Рома, итак на себя берет слишком много, теперь еще и телефон.
— Слушай, у меня есть…
— Он пострадал разве не из-за меня? — не слушает Безруков, и уже распаковывает упаковку. А там последняя модель именитого бренда.
— Нет, но даже если бы и из-за тебя, он стоил не больше десяти тысяч, а этот… Рома… я… у меня нет денег, чтобы тебе…
Вместо ответа, он наклоняется ко мне, и когда я думаю, что вот-вот затормозит напротив моего лица, Рома делает ровно другое. Касается губами моих губ. Так легко и при этом нежно, будто мы уже тысячу раз так целовались. По телу разливается теплая, тягучая волна — не жар, а именно тепло, которое проникает под ребра и заставляет кожу на затылке покрыться мурашками. Бац… и меня накрывает, хотя я не должна так реагировать. Вот только сопротивляться самой себе сегодня особенно трудно.
Правда и Рома не наседает, тут же отстраняется и выдает мне эту свою лукавую мальчишечью улыбку. А я настолько растеряна от его поведения, что у меня банально слов не находится как-то прокомментировать это.
— Вот и моя плата, теперь мы в расчёте, — подмигивает он мне. — Я в мобильник вставил твою симку, и закачал приложения. Так что, пользуйся на здоровье.
Он вкладывает мне телефон в руки, а я только и могу склонить голову, избегая его взгляда.
— Я не твоя девушка, Рома… — шепчу почти неслышно. И если раньше мне казалось, что Безруков самовлюбленный мажор, которому плевать на все, то сейчас я с уверенностью могу сказать — он хороший человек. Таких людей в целом тяжело сыскать. И таким людям рядом с кем-то вроде меня не место.
— Я исправлю это, Кира, — заявляет он самоуверенно, словно давно знает ответ.
Поднимаю на него глаза, в мысли закрадывается не самый приятный вариант, и Безруков тут же спешит его отвергнуть.
— Нет, не подарками, не подумай, — машет он руками, считывая мою реакцию. — Я пока без вариантов как, но что-нибудь придумаю.
— И все равно, я не могу взять его…
— Тогда… просто арендуй? Когда купишь себе другой, отдаешь мне его. Как тебе идея?
Взгляд падает на телефон в руке, и внутри все сжимается. Как мне расплатиться с ним? Столько всего Рома сделал, а я… я ведь ничего не могу предложить ему взамен. Даже чувства, уверена, что их ему никто не позволит принять.
— Ладно, но только в аренду, — соглашаюсь, решив, не обижать Безрукова. А сама думаю, что после, как разберусь со своим, обязательно верну мобильный. Буду беречь его пока, как зеницу ока.
— Вот это отличный подход, — кивает Рома, явно довольный, что я согласилась. Отложив новую вещь, я касаюсь рукой щеки. Она все еще ноет, а под глазом, знаю, красуется отвратительный синяк. Вчера мне было не до внешности, хотелось спать. Сегодня вроде получше, но заметив в зеркале на стене мельком свои волосы, которые торчат в разные стороны, мне делается еще более неловко.
Господи… на кого я похожа. Провожу рукой по затылку, в надежде как-то пригладить торчащие пряди, и тут же морщусь — даже это движение отдается болью.
— Что такое? — замечает Рома. — Тебе больно?
— Ты не мог бы… дать расческу?
— Да, сейчас, — он протягивает ее, которую, между прочим, тоже купил. Все здесь не мое. Отец ни разу не пришел, и не позвонил. Я хотела бы знать, что с ним, о чем он вообще думает. Но не решаюсь спросить у Ромы о папе. Мне страшно. А вдруг мой родитель не заметил того, что его дочки нет дома? Вдруг… ему настолько плевать, что он просто радостно открывает бутылку за бутылкой… Пожалуй, это особенно настораживает. Мне ведь еще жить с ним.
Взяв расческу, я сажусь чуть ровнее, хотя ребра сразу протестуют, и начинаю осторожно пытаться расчесаться. Но выходит не просто плохо, я морщусь и сглатываю от болевых синдромов. Мне пока что тяжело заводить руку за спину.
— Погоди, — тормозит меня Рома.
Он молча обходит кровать и садится с другой стороны.
— Дай сюда, — требовательно просит, и я подчиняюсь, не до конца понимая, что Безруков собирается сделать. А он… он в очередной раз поражает меня своей искренней заботой. Собирает мои волосы в руку, осторожно при том так, бережно, и начинает медленно вести расческой. В тех местах, где пряди запутались, он еще аккуратнее проводит, и даже зачем-то дует, будто от этого боль может уменьшиться.
— Ром… что ты делаешь…
— У меня плохо выходит? — спрашивает он.
— Мне… только мама расчесывала волосы, так что… у тебя хорошо получается, — я говорю не то, о чем хочу. На языке крутится другое. Например: еще немного и мое сердце растает. Или: я боюсь, что влюблюсь в тебя и разобьюсь от этой любви. А может: ты первый, кому настолько не все равно, первый, кто заботится обо мне по-настоящему. Но я молчу. Потому что страшно. Потому что будущее рядом с Ромой пугает не меньше, чем будущее с отцом. Я будто ступаю на канат, который растянули над пропастью. Если не удержать равновесие, улечу вниз и разобьюсь.
— Я никому и никогда не расчесывал волосы. Так что я могу практиковаться на тебе каждый день. Как тебе идея? — он наклоняется ко мне, заставив повернуться, и встретится с ним взглядом. Буря внутри меня нарастает с еще большой силой. Дыхание сбивается. К щекам льнет алый оттенок. Я проигрываю сама себе. Капитально так проигрываю.
— Это… лишнее, — кое-как, отвожу взгляд, хотя губы горят от прикосновения мужского дыхания. Словно это было нечто большее, чем переглядывания. Нужно как-то переключиться, попробовать говорить о чем-то другом, чтобы пауза, повисшая между нами, перестала давить и быть такой неловкой.
— Ром, — делаю глубокий вдох, пока Безруков завязывает мои волосы в хвост. У него выходит не идеально, но вполне искренне, что подкупает куда больше, чем телефон в коробке. — А мой… отец? Что с ним?
Рома откладывает расческу, поднимается с кровати и подходит к маленькой тумбе, на которой стоит графин с водой. Он наливает себе немного, затем делает смачный глоток, и только после начинает говорить.
— Нормально все с ним, — помедлив, добавляет. — Только благодаря тебе, конечно. В ином случае, я бы прикончил его.
— Что? Ты что…
— Ничего я не сделал такого… пацаны отвезли его в клинику для… — он отводит взгляд, и я понимаю, что произносить это слово Роме совсем не хочется. Оно острое и едкое. И мне самое оно не нравится. Оно как пощечина, что возвращает в реальность. В ту, где я лишилась всех родителей. Оно яд, убивающий даже тех, кто к нему не причастен.
— В клинику? Это… наверное, очень дорого… Да и… папа бы никогда сам не согласился. Он не считал себя… таким… — я часто моргаю, ощутив в горле комок, который никак не сглотнуть.
Рома снова садится на кровать, теперь уже напротив меня. Его горячие пальцы осторожно дотрагиваются до моих ладоней, одарив их теплом. И только сейчас я замечаю, несколько ссадин на своих руках. И воспоминания, словно огромные валуны, обрушиваются на мое сознание. Я снова и снова нахожусь в комнате, лежу на полу и чувствую боль. Я прошу отца прекратить, а он не слышит. Его голос разлетается в комнате, и слова, про демона сокрушают стены, что еще не успели пасть от проблем с алкоголем.
Мне тяжело сдержаться, тяжело не разреветься.
— Каждый человек в этой жизни, Кира, может сделать хоть что-то хорошее для другого. В свое время, я не смог сделать ничего, чтобы унять боль Вики. Я не заметил, когда она превратилась в монстра, когда в ее душе тьма стала пожирать все остальное. Я очень виноват перед ней, — шепчет Рома, поддавшись ко мне. Он не обнимает меня, позволяет расстоянию оставаться между нами. Но его голова касается моего плеча, он словно узник, что кается перед кем-то светлым, безгрешным.
