Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
— Разве ты можешь быть виноват только за то, что кто-то другой посмел ломать чужую жизнь? — тихо произношу, желая обнять Рому. Мне хочется стать той, к кому он тянется. Однако от этого действия будет еще боли, чем сейчас, так что я сдерживаюсь.
— Бездействие — тоже грех, слышала такое? — если бы меня попросили описать цвет его голоса, я бы сказала, что он был прозрачным. Потерявшим любой оттенок.
— Ром, у нас разные ситуации…
— Знаю, но, — он отдаляется. Также неожиданно, как и приблизился. И тепло, что окутывало мои плечи, испаряется. — Как я буду спать, зная, что ты одна, рядом с человеком, что может в любой момент не сдержаться? Сама подумай? Ну это же бред.
— И папа… он, что так легко согласился?
— Ну, — улыбка выходит у Ромы загадочный, лисьей. — Почти. Я скину тебе название и адрес клиники. Ты сможешь прозвонить, уточнить у них как его дела. И… мне пора на уроки. Ты не обидишься, если я уйду?
Сердце сжимается в тугой узел. На самом деле, я не хочу, чтобы он уходил. В этой палате без него сразу становится холодно и пусто. Но я киваю, стараясь улыбнуться, было бы слишком эгоистично просить о большем. Ведь он итак делает чересчур много для меня.
— Что за вопросы, Безруков? Вперед и с песней на занятия. Все записывай там, потом мне принеси.
— Есть, госпожа, — салютирует он, посмеиваясь. Затем еще секунду смотрит на меня, и вдруг наклоняется и очень осторожно целует в лоб — туда, где нет синяков. Прикосновение его губ оставляет нечто большее, чем просто дружеский чмок. Например, очередное падение бастиона, вокруг моего сердца.
— Я вернусь вечером. И завтра. И послезавтра. Пока ты не выпишешься. Обещаю, волчица!
И только после он уходит. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком. Я остаюсь одна, глядя на место, где он только что сидел. В груди образовывается странная смесь тепла и страха. Тепла от его заботы. Страха от того, как быстро я к ней привыкаю
Глава 45 – Рома
Глава 45 – Рома
— Рома, — голос мамы за спиной заставляет меня остановиться. Я заехал домой чисто, чтобы принять душ, переодеться и потом уже поехать в школу. Да, опоздаю на два урока, но это лучше, чем идти в таком виде.
Сегодня уже третьи сутки, как я ночую в палате у Киры. Она, конечно, упорно от меня отмазывается, пытается заставить идти домой, и я даже клятвенно обещаю. Мол вот ты уснешь, и я сразу же уйду. На деле, когда она засыпает, я беру ее руку в свою ладонь, и еще долго смотрю на спящую Волкову.
Не знаю, откуда возникло это чувство: защищать ее. Притом оно такое настойчивое, что я не могу сопротивляться. Кажется, будто если я уйду, то ночью кто-то ворвется к ней в палату, и она пострадает. Я параноик, знаю… А может, это лишь оправдание тому, что мне хочется быть с ней рядом как можно дольше. Со мной такого раньше не было… Я готов оставаться рядом с Кирой, будто бы уже и, не желая ничего взамен. Достаточно ее улыбки, ангельского голоса, и взгляда, от которого у меня под ребром отдает, словно зажгли бенгальскую палочку.
Такие вот дела, друзья… Прямо клинические. Это слова Тимура, кстати. Он считает, что я окончательно съехал по фазе на Кире Волковой. Но, пожалуй, только Сотников и понимает меня. Ведь его фаза давно дала точно такой же сбой.
Поворачиваюсь к маме, прикидывая в голове, какие могут быть у нее вопросы. Обычно моя жизнь ее мало интересует. Для нее главное, чтобы я ходил на определенные встречи, куда она меня нет-нет таскает, чтобы не чудил, да выглядел прилично. Кажется, кроме этих составляющих, на остальное ей глубоко фиолетово.
— Да, мам, — я улыбаюсь ей, заглядывая в лицо, которое когда-то казалось счастливым, а сейчас выглядит все больше мрачным и задумчивым. Словно в нашем доме запретили радоваться. Она привычно заводит руки за спину, сохраняя стать и уверенность светской дамы. Аккуратная прическа, брючный костюм в серых оттенках, и едва заметная бордовая помада — ничего в ее образе не меняется вот уже несколько лет.
— Где ты ночуешь уже вторую ночь? — ее высокий голос, буквально врезается в меня, словно плеть по спине провинившегося воришки. Именно так и никак иначе. Она открыто демонстрирует свою силу, и поверх нее подозрения. Ведь я — сын, никогда не перечащий семье. Сын, которым она гордится. Сын, которого готовит возглавлять империю. А не бунтарь, желающий отправиться в свой собственный путь вдоль морских просторов.
— У друга, а что? — вру ей, удивленный тем, что мама вообще заметила мое отсутствие.
— Этот друг — девушка?
— Ну, допустим, а в чем, собственно, проблема?
— Проблема в том, что у тебя скоро знакомство с будущей невестой, и я не хочу, чтобы о моем сыне поползли всякого рода слухи. Тем более… — мама кривит губами, словно увидела таракана, который имел наглость подползти к ее ногам. — Сейчас чистоплотных девушек, сам понимаешь, не так-то много.
Фраза обрушивается на меня, как цунами, которое не оставляет под собой ничего. Чистоплотных… Звучит-то так противно. Аж охота сплюнуть и уйти. Заговорила она о чистоплотности, хотя сама пихает сына в кровать к девушке ради бабла. Вот это новости.
Не могу сдержать ухмылки.
— К врачу может, сводишь меня? — смотрю на нее исподлобья, и открыто грублю. Не в моих правилах так вести себя с мамой, но она переходит границы и заставляет меня быть дерьмом.
— Прекрати!
— Да я и не начинал.
— Рома, меня волнует твое будущее, — продолжает мать строить из себя великомученицу. И я впервые задумываюсь о том, почему раньше меня не раздражало ее желание слепить из собственного ребенка идеального робота. Почему ее поведение не вызывало тошноту, а теперь прямо мутит от всего этого фарса…
— Или моего кармана? Мам, ну правда, давай уже не ходить кругами. Говори честно, что тебя волнует. Что я что? Передумаю жениться на твоей партии? Или папочка красивой обертки захочет проверить меня у врача перед тем, как подкладывать к своей принцессе?
Мать меняется в лице. У нее аж глаз дергаться, да и сама она бледнеет. Такой я ее уже сто лет не видел. Словно душа, которую прятали за сотней замков, наконец-то оголилась. Вырвалась наружу. Может, не так уж и плохо дерзить? Может, мы все вместе перестанем уже быть куклами и позволим эмоциями брать верх?
— Ты… никогда так со мной не говорил. С кем ты связался, сынок? Кто она? Хулиганка? Что она тебе внушает?
— Да ты уже итак, уверен, уже знаешь и кто она, и из какой семьи. Вряд ли бы ты пришла ко мне неподготовленной. Я больше скажу, кто-то тебе ведь намекнул на мою личную жизнь. Кто это был? Вика? Ее дуры-подружки? Кто, мам? Давай, колись, — я смотрю на нее в упор, не отводя взгляда.
Мама молчит пару секунд, словно пытается, таким образом накалить ситуацию до максимума. Подчеркнуть в очередной раз, что мне стоит притормозить, выбрать более правильную сторону, иначе моя партия на этой шахматной доске полетит в тартарары.
— Не важно, кто мне сказал. Важно, что ты творишь, Рома. Ты ночуешь в больнице с какой-то… — она делает паузу, подбирая слова, будто боится испачкать рот. — С девочкой из неблагополучной семьи. Оплачиваешь ей вип-палату, и бог знает, что еще. Скажи мне, сынок, ты совсем голову потерял? У тебя на носу смотрины, о чем ты, черт возьми, думаешь?
— О чем? О любви? — я развожу руки в стороны, широко улыбнувшись.
— Я выгоню ее и дело с концом, — поражает она мне своей тактикой прямо в лоб. И уже даже хочет уходить, явно готовая к тому, что я съем это, приму любую позицию семьи. Но внутри меня от ее решения вспыхивает факел, который с рождения был погасшим.
— Не выгонишь, — звучит мой голос слишком строго, с нескрываемой сталью. Мать аж оборачивается, широко раскрыв глаза. Уверен, она такого не ожидала.
— Что ты…
— Ты же не хочешь, чтобы я ушел вместе с ней?
— Рома! — прикрикивает она, сверля меня взглядом.
— Правила меняются, мам. Никаких смотрин не будет, если ты посмеешь тронуть… — я делаю паузу, перекатывая во рту это вкусное сочетание слов. — Мою девушку.
