Конвой - Юнссон Торстен

Сегодня вечером я немного попишу, подумал я, буду сидеть и слушать цикад и прибой и писать что-нибудь, и рано встану утром. Перед тем, как заснуть, я буду вдыхать мирный запах соленой воды в спальне и чувствовать себя дома в этой чужой стране, которая на верном пути к тому, чтобы стать моей, а утром рано проснусь и большую часть дня пролежу на пляже. Еще я немного попишу, а так как море прямо передо мной и я сижу и смотрю на него, то я знаю, о чем пойдет речь. Я буду писать о людях, с которыми провел некоторое время и которых помню, и как все было. Одним из них буду я сам, но наверняка не заставит себя ждать момент, когда тот, кто является мной, встанет посреди изображения и уставится в объектив и начнет вести себя так, как ведут себя не вполне зрелые люди, когда поблизости камера. Это неизбежно.

Но это будет завтра, а сейчас я немного напишу об этом вечере.

Так что я уселся у окна, взял красный карандаш и написал:

Сетчатая дверь на разболтанном крючке осторожно стучит о косяк, когда поднимается ночной ветер. Дверь слева от меня, а свет стоящей передо мной керосиновой лампы отражается в окне. Комната наполнена коричневатой тишиной, а снаружи стрекочут цикады. В окне я вижу и свое отражение

Устройство несложное: маленький плоский ковш из дерева тащится за каждым судном в конвое, примерно в сотне метров от кормы. Корабли движутся колоннами, по шесть в каждой, и когда ложится туман, окружая их гулким одиночеством, связь с ближайшим судном поддерживают при помощи этого маленького деревянного ковша. Спереди у него отверстие и, волочась по морю, он набирает воду: давление выбрасывает воду через дырку сверху, так что когда он плывет сбоку от судна, болтаясь на своей исчезающей впереди в тумане веревке, видна маленькая белая бьющая вверх струя высотой в несколько десятков сантиметров на скорости в девять узлов. У судов с нечетными номерами в колонне такой фонтанчик-указатель по левому борту, около командного мостика, а у судов с четными — по правому, и, словно белая собака-поводырь, он следует со слепцом через пустоту.

В тумане первое судно в колонне самое одинокое. Когда в конвое много колонн, они идут через Атлантику широким прямым фронтом, длинной стороной узкого прямоугольника. Слышно лишь шум расходящейся от носа волны и грохот цепи, внезапно увеличенный и отраженный стеной тумана. Где-то далеко впереди могут быть корветы, прокладывающие путь. Где-то далеко впереди с тем же успехом могут быть подводные лодки, которым удалось прорвать кольцо обороны, если в этот раз какое-то кольцо обороны есть.

Когда туман задерживается надолго, совершенно естественно, что люди на борту судна привязываются к этой указующей путеводной струе, следующей за ним. Днем это единственное, что они видят, кроме волны, вырывающейся белым краем из-под носа и наискосок исчезающей в белизне тумана. Однажды ночью, когда море фосфоресцирует и затемненный конвой продвигается через мокрую лязгающую пустоту, которая больше, чем казалась, у борта судна бьет маленький, светящийся зеленым фонтанчик, ничуть не обескураженный всем остальным поблизости, хотя в существовании этого и тяжело быть уверенным. Люди на борту к нему привязаны, и в тумане он всегда на посту, кроме тех случаев, когда конвой неподвижен и заглушил машины, убеждая замеченную свору подлодок: конвой — не более чем видения тумана, вызванные совестью утопителей, и убить их так же невозможно, как призраков, которых хотел прогнать Макбет. И тогда, когда людям на борту больше всего пригодился бы этот луч надежды, ковш лежит, поплескивая у кромки воды, столь же бессмысленный, как брошенный у сарая на берегу старый поплавок.

Впервые пассажиры на борту «Барамы» увидели устройство в действии утром на второй день после того, как конвой покинул Ирландское море и взял курс, которым предстояло идти много суток. Первым увидевшим устройство был мистер Иосиф Эзра, рано просыпавшийся по утрам. Для коек на корабле он был слишком широк и проснулся в четыре утра от того, что тело утомилось таким неудобством. Тогда он встал, оделся и со спасательным жилетом в руке прошел через медленно и не без уютности покачивавшийся коридор в салон. В это время в салоне обитали лишь сменявшие друг друга каждые два часа дежурные из гражданских пассажиров, задачей которых было проследить, чтобы их спутники на борту проснулись вовремя, если звонок громкого боя поднимет тревогу. В салоне горела только пара ламп, и дежурные обыкновенно в полудреме сидели в кресле в углу.

Эзра улегся на один из обитых чинцем [2] диванов, стоявших в центре помещения. Одет он был в теплый красно-коричневый костюм, которым воспользовался лишь раз — во время путешествия в Канаду два года назад, — с тех пор, как осенью 1939-го покинул свою банановую плантацию и отправился с Ямайки в Англию, чтобы выполнять обязанности эксперта по тропическим фруктам — должность ныне излишняя, так как импорт таковых пришлось прекратить полностью; имелся у него и пуловер такого же цвета. Теперь, выделяясь на фоне светлой обивки, контуры его фигуры приобрели почти такую же симметричность, как выгнутая спинка дивана. Со лба линия узловатым каскадом спускалась вдоль профиля, по лицу и подбородку, достигала нижней точки во впадине груди, шла вверх и затем с комфортом спускалась к лодыжкам, оказываясь на одной высоте с грудной клеткой, а образованиям в районе головы соответствовали бугристости поношенных за три года в Англии ботинок. Безусловно, симметрия нарушалась тем, что подметки были прямее, чем темя, однако имелось нечто более чем уравновешивающее данное обстоятельство: несравненное единение, сообщавшееся жизнью, ибо контуры Эзры поднимались и опускались в такт дыханию, как сдавливаемые через одинаковые промежутки времени рессоры.

В шесть часов утра храп Эзры резко оборвался, и он сел в сером свете, проникавшем лишь через открытую на палубу дверь, потому что с окон были еще не сняты шторы затемнения. Он чувствовал себя выспавшимся и бодрым и посидел чуть-чуть, глядя, как сон шнырнул, словно ящерица под камни, и пропал: Эзра различил только коричневые пятки работников плантации: теперь, когда он направлялся домой, те снова начали терзать его во сне своими безмозглыми требованиями прибавки и мгновенно вспыхивающей детской непокорностью. Такое снилось ему по утрам, когда он ложился в салоне, и возможно, это обитая чинцем мебель притягивала проблемы банановой плантации. Жизнерадостная расцветка хорошо соответствовала обязанностям «Барамы» в мирное время — перевозке бананов с Ямайки в английские порты; но теперь казалась несоединимой с серой военной покраской снаружи и военными лишениями в виде неполированной, грубо отдраенной бедной палубы.

Когда Эзра поднялся, симметричность его немного провисла. Открыв дверь, он вышел в светящийся белый туман утра. Достал из кармана на груди пиджака портсигар, сунул в рот сигару и запихнул его обратно. Руку он держал в кармане брюк и собирался достать зажигалку, когда заметил белую струю пены, следовавшую за судном. Сперва у него мелькнула мысль, что это, должно быть, кит, заплывший в конвой, — молодой, неопытный китенок, встроившийся, бурно выражая свою радость, — но потом он вспомнил, что слышал об этом приспособлении. Среди сплошных серых волн била ярко-белая струя.

Он вынул сигару изо рта.

— You little Manneken Pis [3], сказал он и плюнул в него кусочком сигары, но не достал.

Кто-то вышел из ведущей в салон двери, это был пожилой доктор с маленьким, некогда обрамленным рыжиной, а теперь гладко выскобленным лицом.

— Morning, Doctor, — поприветствовал его Банана и хотел поговорить про туман.