Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Казалось, положи он ладонь поверх ее живота — почувствует собственную возню там, внутри. И от этой мысль в голову дало еще больше.
Это случалось и раньше, но теперь… Было ли это чем-то вроде ритуала возвращения? Чем-то типично самцовым, идущим из глубин темных веков? Попыткой вернуть себе свою женщину самым естественным из задуманных природой способов?
В его голове не осталось ни одной мысли.
Несколько раз качнув плотно притертыми к его тазу бедрами, Майя кончила, закрывая глаза и будто прячась от него куда-то на изнанку собственного восприятия.
— Твой гель для душа на месте? — сказала она, наконец, помолчав еще с полминуты. Не дожидаясь ответа, продолжила. — Помой мне спинку, Папочка…
Отпустив ее, чувствуя все то же припадочное возбуждение и решительную неспособность сказать что-либо связное, он потянулся за мочалкой, едва не схватившись за висящие на кране трусы. Когда Саймон, матернувшись, обернулся к ней снова, с мочалкой в одной руке и мыльной субстанцией от «Орифлейм» — в другой, Майя Нордин уже стояла к нему спиной, чуть прогнувшись в пояснице, сбросив массу мокрых темных волос вперед, на грудь.
Увидев следы от его собственных ногтей между ее лопаток, эти припухшие и даже с виду болезненные кривые царапины, Саймон снова услышал шум в голове. Вместе с неукротимой, казалось, эрекцией к нему вернулось смутное чувство вины, нарастающее с каждым ударом пульса.
Майя, Майя, Майя…
Предприняв над собой усилие, он медленно, стараясь не особенно возить там, где кожа была разодрана в кровь, намылил ее спину, спускаясь ниже, скатывая абсолютно мокрые чулки и отбрасывая их подальше от слива. Девушка молча переступила ногами, позволяя ему и это. Вставая обратно, он зачем-то прошелся мочалкой по собственной груди, прежде чем крепко обнять Майю, утыкаясь лицом в ее мокрую, пахнущую дождем и чем-то неуловимо знакомым, макушку.
Понимая, что она подстраивается под него, прижимаясь задом, ерзая и почти что делая все сама, впуская его снова.
Даже без стимуляторов, почти что киборг Симме снова был в работе — его никогда не нужно было просить дважды.
— Детка… Ну что ты творишь?
— Возвращаюсь к тебе, Симме, — глухо отозвалась она впервые за все это время. — Возвращаюсь к тебе…
— Добро пожаловать домой, Майя…
Шлюхи, фальшивые друзья, шепотки за спиной — все это не имело никакого значения. Даже то, что она трахнула Микке — и, возможно, ей было с ним хорошо. Симме Хеллстрем был на сто процентов уверен в том, что с ним и сейчас Майе Нордин было лучше, чем когда-либо.
Ужин и разговоры можно было оставить на потом, даже если подобие еды в фирменном пакете Макдональдса превратится в биомусор раньше, чем они выберутся из душа на дрожащих ногах. Возможно, чтобы продолжить начатое здесь скользкое дело там, — на круглой кровати, в бледно-голубой постели, пахнущей порошком и июлем, из которого они вышли, чтобы вернуться в конце ноября.
24. После коды
Запах простыней отступил на второй план: казалось, восприятие реальности основательно притупилось после этого вполне предсказуемого секса в душе. Распластавшись в постели, Саймон Хеллстрем чувствовал себя уставшим, отчасти — голодным и, в то же самое время, будто и не чувствовал себя вовсе.
Смутное желание накатить чего-нибудь плавало в его сознании, пока что особо не донимая. Скорее, он позволял себе думать эту мысль, с удивлением отмечая, насколько медленно стучат шестеренки. Может быть, может быть… Но потом.
Майи все не было, и Хеллстрем был склонен к тому, чтобы встать и проверить, не перепутала ли она двери. Может, он провалился в сон на какие-то четверть часа, неучтенные мозгом, и она успела слинять? Как могла бы тогда, в свое самое первое утро в этой квартире… Приподняв тяжелеющую голову, он прислушался: сквозь шум воды в душе пробивались звуки другой возни. Значит, она все еще здесь.
Все в порядке.
Попробовав эту фразу почти что на вкус, Саймон усмехнулся.
От недавней ярости осталась только ощутимая дрожь в пальцах и незнакомый, чуть сладковатый привкус на языке. Боль его уязвленного самолюбия тоже поутихла, оставив вместо себя легкое, будоражащее ощущение новизны.
Появившись, наконец, из закутка ванной комнаты, Майя энергично вытирала длинные темные волосы. На ней была мятая и очень несвежая футболка, сброшенная Хеллстремом, и это вызвало почти болезненное дежавю: сколько раз он видел ее в подобном прикиде, но самый первый раз всегда всплывал в памяти и воображении первым, цепляя за живое.
Сумасшедшая женщина.
— Привет, — заговорил он впервые с тех пор, как выпустил ее из постели, словно пытаясь начать все с чистого листа. — Тебе идет.
— Правда? — ее голос по-прежнему звучал глухо, и это только дополнительно бодрило.
— Ну… Пастор Нордин, я уверен, не одобрил бы.
Сев на край постели, Майя посмотрела на Хеллстрема из-под упавших на лицо прядей.
— Он был не самым плохим человеком, хотя и тряпкой. Он и тебя самого не одобрил бы. Для меня это лучшая из рекомендаций, Симме. Но не плевать ли тебе? Он всего лишь мертвый пьяница…
Отложив расческу, она смотрела в окно, и пляшущие поверх ее лица тени не давали Саймону понять, плачет она или нет. Сейчас в этой темноте, наполненной световыми бликами, был слышен только шероховатый звук ее дыхания. Какое-то тоскливое чувство внутри заставило его подорваться, сгребая в охапку ее округлые плечи.
— Иди ко мне, — вторая догадка за этот вечер вдогонку за первой сделала его омерзительно трезвым, вышибая остатки старых дрожжей и выволакивая на свет божий нежность. Пронзительно острую, которую он тщетно пытался задушить в себе все эти месяцы. Которую топил в алкоголе, закидывал веселыми таблетками и пытался растратить на других. Прислушиваясь одновременно к себе и к ней, Саймон добавил. — Когда?
— Недавно, — уклончиво ответила Майя едва слышным шепотом. — Вот я и осталась одна, Папочка…
Чувствуя ее прохладные пальцы на своих плечах, Хеллстрем только сильнее сжал свои медвежьи объятья, заваливаясь назад, на простыни, и увлекая ее за собой.
— Детка… Мне жаль, что папаша твой закончился. Но ты, мать твою, не одна. У тебя есть я, если хочешь. Когда хочешь. Надолго. Быть может, даже навсегда. Не лучший из вариантов, но твой.
Майя даже не думала сопротивляться, чувствуя, как вполне ожидаемые слезы прожигают себе русла в коже ее щек. Как будто упругая пружина внутри нее в очередной раз распрямилась, причиняя боль, но и даря облегчение. Она понятия не имела, какой черт дернул ее быть настолько откровенной: еще вчера она как-то очень берегла Микке, и совершенно не щадила Саймона теперь, даже понимая, что может нарваться на его не самый легкий характер.
Ударил бы он ее там, в душевой, когда она почти ощутила этот опаляющий жар гнева, ставший самой его сущностью на несколько мучительно долгих мгновений?
