Придуманная женщина - Дерзай Элла
Я сейчас пишу это, а Даше, которой уже десять, возможно, в очередной раз пытаются сделать пальчики, чтобы она научилась играть на пианино. Врачи ей обещали, что эта мечта осуществима.
Просто надо немного потерпеть.
Вот только это «немного» растянется на долгие годы.
Однажды, через несколько дней после операции, я вышла в холл у Проклятой лестницы ночью. Ребенок уже спал, а мне в эту ночь мечтать о сне не стоило. Взяла с собой книгу, огромную чашку с кофе и пакет жареного миндаля. Уж лучше сидеть в кресле, чем пытаться заснуть в тесной и душной палате. Мне тогда не хватило банкетки. Ведь места для мамаш в палатах-закутках шириной около трех метров не предусмотрены. Лишь три кровати для детишек, куда взрослый никак не может поместиться. И одна длинная железная койка для кормящей матери с младенцем.
Это спальное место досталось Мариам, хотя та и не кормила грудью своего Маги. И он не был самым младшим из детей в нашей палате. Просто случайно Мариам с сыном попали в Филатовку в тот момент, когда относительно удобная кровать, на которой можно лежать вдвоем, освободилась. Мариам положила на нее малыша, и никто из мамаш не решился это оспорить. Слишком уж больным выглядел Маги. При взгляде на него не оставалось сомнений: такое вообще не лечится. Пусть хоть этой спокойной решительной женщине будет удобно в больнице, раз уж нельзя помочь ее ребенку иначе.
Остальные мамочки выходили из положения по-разному. Кто-то спал в коридоре на скамейке. Кто-то затаскивал банкетку в палату и ложился рядом с ребенком в проходе. Это лишало остальных возможности передвигаться свободно. Даже ночное вставание в туалет превращалось в настоящее испытание. Нужно было изящно семенить ногами в узеньком проходе, рискуя заработать синяки. Или лезть напролом и выслушивать недовольное ворчание потревоженных мамаш.
Скамеечек в коридоре было пять: две длинные, в человеческий рост, широкие, мягкие, обеспечивающие почти комфорт, и три коротенькие, узкие, жесткие, на которых можно было лежать, скрючившись и поджав под себя ноги. Матерей, остающихся на ночь в двух палатах для младших детей — что формально не разрешалось, — обычно шесть-семь.
Каждую ночь кому-нибудь не хватало лежанки, и бедолага дремала в продавленном скрипящем кресле, втиснутом между детской кроваткой, столом и принесенной в палату банкеткой. Там невозможно принять удобную позу, слишком уж тесно. И постоянно хочется в туалет — это нервное! — добраться до которого ночью весьма затруднительно. Между основным лежбищем мамашек и кроватками меньше десяти сантиметров свободного пространства. Ноги туда помещаются теоретически, но на практике все намного хуже. Ведь нужно не просто проползти к выходу из палаты по этому узкому желобу, еще хорошо бы проделать это тихо! А я отличаюсь особой неуклюжестью, следствием вегетососудистой дистонии. Потому этот путь для меня превращался в экстремальный вид спорта: как бы врезаться не десять раз, а хотя бы семь? Как бы не разбудить всю палату?
В кресле я спать не умею. У меня вообще проблемы со сном вне дома. То есть проблемы со сном имеются в любом месте, но в гостях, в гостиницах, в поездах я мучаюсь всегда, кручусь с боку на бок частенько до самого утра. А уж больница, как и следовало ожидать, обернулась хронической бессонницей. Весь день приходилось носиться за Лешкой, который обрел свою обычную гиперподвижность на третий день после операции, отнимать у него чужие игрушки, ловить на руки, если маленькому хулигану приходило в голову прыгнуть с подоконника… Или играть в футбол мячом, найденным в шкафу, куда убирали пластмассовую елку, отыгравшую свою роль в этом году. Врачи почему-то не возражали против этих прыжков. Один из микрохирургов даже сказал мне, что это очень хорошо. Мол, если бы восстановление Лешки шло медленно, он бы так не прыгал. Дети, как и животные, не делают себе больно.
— Разве что случайно, свалившись с такого вот подоконника, — бормотала я, — плавали, знаем.
В футбол однажды играли часа три подряд. Мяч мой мелкий достал из шкафа для игрушек еще в позапрошлый наш приезд, в середине декабря, когда медсестры наряжали для детишек елку. Затем мячик убрали, все же тут микрохирургия, а не ЛФК. Следует соблюдать осторожность.
Но когда в январе елку решили разобрать, Лешка вспомнил о любимой игрушке и снова нашел мяч.
Мне проще было пофутболить с сынулей, чем ловить его по углам больницы.
За нами наблюдала миловидная девушка в голубой рубашке и джинсах. У нее на руках вальяжно раскинулся малыш месяцев восьми-девяти. Он мне кого-то напоминал, наверное, какого-нибудь пухлого красавца из рекламы памперсов.
Вскоре я выдохлась и упала на лавку рядом с джинсовой девицей.
— Хватит, а то шов разойдется! Нельзя быть таким неистовым. Тебе недавно сделали операцию. Пойми ты это, о дитя безрассудства!
— А вы не могли бы еще немножко поиграть? Нам с Ваней так нравится! А мы вам поможем. Отбивать будем, — вдруг попросила меня незнакомка.
— Если только недолго, — пробормотала я почти в отчаянии.
— Меня Вика зовут! А вас — Лена?
— А откуда вы знаете?
— Я тут третий час сижу, то одна, то с Ваней. Когда его зашивали, я смотрела, что вокруг происходит, чтобы не волноваться. И слушала разговоры. Вас это не смущает? Зато уже всех запомнила! Так гораздо удобнее, чем каждому по отдельности представляться.
Как будто ей нужно было знакомиться с кем-нибудь! Через несколько часов после нашей игры Вика, ее Ваня и няня мальчика покинули Филатовку, чтобы затем иногда приезжать на перевязки. Богатым и знаменитым необязательно лечиться так же, как простым смертным.
Вика отбивала мяч, держа малыша на руках. Это продолжалось минут пятнадцать. Малыш Ваня визжал от восторга, Лешка хохотал, я была готова лечь на пол от усталости. Потом мы вместе уселись на лавочку, и моя партнерша по игре… тоже рассказала, как ее ребенок попал в Филатовку. Я восприняла это как предательство! Мы так здорово играли, и вдруг традиционное… Ну почему, почему нам всем так хочется выложить все трагические подробности первому встречному? Потому что он не выкажет притворного сочувствия? Он равнодушен и пестует свои собственные проблемы? А потому ему можно довериться?
Маленький Ваня разбил хрустальную вазу и осколком поранил сухожилие на руке.
— Представляете? Я рядом, няня рядом, Настя, старшая сестренка Вани, тоже рядом… И вдруг такое. На меня тут смотрят как на кукушку. Бросила младенца без присмотра.
О да, ответила я, очень легко представляю. Однажды, когда моему Лешке было семь месяцев, он подошел к электрочайнику на кухне, где я готовила соус для спагетти, дернул за провод и опрокинул на себя полтора литра горячей воды.
— Как это — подошел? Он что, ходил у вас?
Да, именно. Ходил. И очень даже ходил! Начал примерно в шесть с половиной и передвигался по квартире, держась за стены одной рукой. Но я не подозревала, что мой малыш ходит настолько хорошо. И врачи потом не верили мне. Подозревали, что я сама случайно ошпарила ребенка. Уже тогда возник мотив матери-волчицы. Или ехидны? А в версии Вики — кукушки? Лешка, повезло тебе с мамочкой!
— Вот это да! Семь месяцев! Ване девять, он еще ползает плохо, о ходьбе и речи нет. А шрамы у вас остались?
Конечно! Огромные жуткие шрамы! Причем у нас обоих. У Лешки на животе и на ноге, у меня на сердце.
Девушка артистически расширила глаза (ах! какой ужас!), и тут я вспомнила ее. Яркий персонаж в московской тусовке, актриса, дочь актеров, причем известнейших. Жена знаменитого шоумена. Мать двоих детей, ага. Настя и Ваня. Странно, откуда у меня эти сведения? Я же не интересуюсь светской хроникой.
А! Вика мне сама только что рассказала о детях. Кстати, мальчуган ее очень похож на отца, вот почему мне показалось знакомым его личико.
Она почти плакала. Я поспешно объяснила ей, что пошутила. Все следы от ожога чудесным образом исчезли через полгода. Ножка выглядит как новенькая, а вот с животом хуже — он подвержен появлению прыщиков. Но все же вода была не кипяток. Да и заживает все у малышей быстро.
