Придуманная женщина - Дерзай Элла
Сейчас Вика и вовсе звездой экрана стала. Частенько вижу ее в рекламных роликах новых фильмов и сериалов. Но ни один из самих фильмов не решилась посмотреть, потому что сразу воспоминания неприятные накатывают о Филатовке. Руки трясутся! Сколько лет прошло, а изжить эти несколько недель не получается. Хотя нет, вру, один телесериал видела, совсем недавно. Посмотрела его, поскольку он был о роддоме, и при этом без трагического надрыва.
Почему-то о роддомах и больницах принято писать и говорить с такими истерическими интонациями, что даже слушать страшно. А те, кто читает и слушает, но при этом сам никогда там не бывал или бывал редко, воспринимают этот надрыв не только как должное, но и как руководство к действию.
А потому, попав в больницу, многие люди подхватывают этот образец поведения и реакции на ситуацию.
Я знаю, о чем говорю. Сама такая. Филатовка поначалу вызвала у меня почти мистический ужас и желание помчаться куда-нибудь к канадской границе. Убежать и забыться.
Куда угодно, только бы это печальное место осталось вне моего восприятия, в уголке памяти, а затем и вовсе стерлось навсегда.
Негативный опыт следует как можно скорее забывать, казалось мне. Боль и страдания не стоит хранить в себе.
Сейчас я так не думаю. Всякий опыт дается нам правильно, если использовать его лучшим образом. То есть мои боль и страдания были благом для меня. Они научили меня радоваться.
Не знаю, как насчет Лешки. Сейчас он не помнит ничего из тех времен. Недавно я ему рассказала все, что случилось с нами тогда. Он потрогал шрам на шее и заявил, что эти швы были, наверное, не слишком интересными, не чета тем, что ему накладывали на разбитую качелями бровь. А иначе бы он это непременно запомнил!
Целыми днями я опекала Лешку, а вечером падала на банкетку, поставленную возле его железной кроватки, и часами пыталась заснуть. Лишь пару раз это получалось без проблем, когда меня подкашивало недомогание. В остальные ночи я ворочалась на неудобной лавке, мерзла, хотя жара в палате была ужасающей, градусов двадцать восемь, но мне приходилось натягивать на себя шерстяные носки, брюки и свитер, потому что иначе меня трясло от холода.
А в ту ночь, когда мне не досталось лежанки, я и вовсе пошла ночевать на лестницу. Я долго сидела там одна, читая роман в письмах Катрин Панколь, пока ко мне не присоединилась медсестра, моя тезка. Она отличалась от коллег какой-то вызывающей бесшабашностью, почти на грани идиотизма. Наверное, этим она похожа на меня.
Друзья частенько сообщают мне, что я выгляжу как беззаботная кретинка, только что условно-досрочно выпущенная из Кащенки под подписку о невыезде. До встречи с Леной я не понимала, что они имеют в виду.
К моему счастью, наше с Леной сходство было исключительно внешним. Она тоже врезалась во всю попадавшуюся на пути мебель, смотрела мимо собеседника и хихикала о чем-то своем, пугая этим окружающих.
Кроме того, Леночка, как это часто случается и со мной, безостановочно болтала. Ни о чем, как ни удивительно это звучит. В данном случае «ниочемность» выражалась не в расплывчатости тем, а в том, что Лена не умела закончить ни одной начатой фразы. Каждая поднятая ею тема подвисала. Ее монолог был невероятно познавателен! С переживаний по поводу «бедных, больных ребятишек, крошечек ненаглядных» Лена, не договорив, перескочила на описание собственной трагической судьбы, приведшей ее работать в такое страшное место. Затем последовало перечисление любовниц заведующего отделением за последние пять лет, потом тон стал более страстным: рассказ завертелся вокруг шоумена X., чей сын Ваня с порезанной ручкой все еще числился в больнице, но не оставался тут ни на одну ночь, поскольку его отвезли домой, приставив специальную медсестру в дополнение к няне.
В эту часть монолога я смогла вклиниться и сообщить Лене, что X. буквально шесть часов назад стрелял у меня на лестнице зажигалку, а потом, прикурив, вернул в целости-сохранности.
Глаза моей визави округлились и поменяли цвет: из светло-серых превратились в ярко-зеленые. И такое со мной бывает, хотя и в других обстоятельствах. Более приятных, скажем так.
— Ты разговаривала с ним? — завопила Лена так, что легко могла разбудить не только наше отделение, но и парочку тех, что этажом-двумя ниже.
— Ну, если это можно назвать разговором. Я случайно оказалась в нужном месте в нужное время. А он просто попросил зажигалку. Очень вежливо. А потом поблагодарил за нее.
— И как он тебе? — теперь Лена почти шептала. Румянец залил ее лицо, шею и грудь, видневшуюся в слишком глубоком вырезе халата.
— Обычный дядька. Выглядит моложе своих лет. Глаза у него красивые, темно-карие. И у мелкого тоже такие.
— У какого мелкого? — Лена впала в свое обычное состояние умственной отсталости, а мне предстояло позаботиться о том, чтобы выводить ее из этого своеобразного полутранса.
— У Ванечки, сына его. Пациента здешнего! У него рука повреждена, ты что, не видела малыша? Он вазу разбил и о стекло сильно порезался. С матерью и няней провел здесь позавчерашний день, а сегодня его привозили на перевязку. Мать-то ты встретила? Обаятельнейшая особа! А глаза у пацана такие же, как у папашки. Удивительное сходство! Хотя чего ж удивительного, если подумать? Все же отец и сын, родня-то близкая. Как думаешь?
Но Лена уже не могла думать, а потому не заметила моей глумливой интонации. Она страдала из-за упущенной возможности познакомиться с самим X.! Ей грезилось, что уж она-то не упустила бы такой шанс! Попросила бы у знаменитости автограф, поцеловала его в щеку, а потом, потом, потом…
— Подожди меня пару минут, — пробормотала она. — Я принесу коньяк, у меня есть фляжка для экстренных случаев, мы выпьем за то, чтобы я больше не упускала таких возможностей.
И мы сделали это, когда Лена вернулась.
— Не бойся, я не напьюсь, — сообщила она мне доверительно. — Это для настоящих трагедий! В такие моменты я могу пить не пьянея.
Глотнув пару раз из фляжки, Лена разрыдалась, упав в мои объятия. Я гладила ее по сухим пережженным волосам, утешала, но при этом едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.
Все же девушки — одни из самых смешных на свете штуковин. Слушая и наблюдая за ними, можно забавляться безостановочно. Причем порой даже не тихонько хихикать, а во весь голос хохотать. Никаких дополнительных юмористических стимулов не нужно, если рядом есть слегка эксцентричная девушка. Я не сексистка, отнюдь, но все же уверена — мало кто из мужчин дотягивает по комическому потенциалу до любой среднестатистической девушки. Почти все великие писатели-юмористы лишь пародировали в своих творениях образ мыслей наиболее смехотворных девушек, а любой приличный комик копирует мимику и жесты классических женско-полых страдалиц.
Собственно, потому-то я так и люблю девушек. Они делают мир веселее, а следовательно, лучше.
Впрочем, не всем девушкам это дано. Мариам была начисто лишена способности вызывать чужой смех. Она была вызывающе антикомична! Это бы показалось мне недостатком в любой, но только не в ней. Наоборот, я бы вряд ли обратила на нее внимание, если бы она, как обычная девушка, несла чушь о парнях, падала физиономией в лужу, выходила из дому, позабыв надеть юбку, или, пригубив коньяку, рыдала бы о великом шоумене X., который не одарил ее автографом.
Вечер, когда меня накрыло особенно сильной страстью к Мариам, запомнился почти поминутно. Я возвращалась в Филатовку после выходных, проведенных дома, — с Лешкой вызвался подежурить муж. На Садовом, в паре сотен метров до больницы, я встретила Любку. Обрадовалась, ведь мы давно не виделись, думала, сейчас мы поболтаем. Но в наступающих сумерках Любка не узнала старую подругу, она очень близорука — почти так же, как я, — но, в отличие от меня, пижонит, не носит очков, а на линзы у нее аллергия. Потому Любка живет в мире без лиц, и совсем немудрено, что она проходит мимо тех, кого ну никак не могла позабыть.
