Где я - Тонг Куонг Валери
Я продолжила пробираться вперед. Тип у двери лишь бегло посмотрел на меня. Неужели это из-за моей решимости? Хотя он спрашивал каждого кандидата на вход и проводил строгий отбор, со мной ему хватило лишь молчаливого взгляда, после чего мне было указано на лестницу, круто нырявшую вниз за его спиной. Стены тут были обтянуты толстым красным бархатом и образовывали что-то вроде длинной кишки. Она вела в задымленный зал с широким сводчатым, тоже красным потолком, с красными креслами, красными лампами — огромное темно-красное помещение, багровый зев. Я застыла, у меня перехватило дыхание. Неужели эта кровоточащая плоть из бархата? Человеческая магма, множество тел, которые сталкивались между собой, терлись друг о друга, смешивались, голоса, вопившие на фоне вопившей музыки, воющий, яростно врывающийся ветер, летящий в глаза песок, красный песок, покрасневший желтый, толкающие, снова толкающие тела, темный зев и теснимая плоть, будьте любезны мадемуазель, где вас учили извиняться?
— Аньес, двигай отсюда! Не видишь, что ли, что мешаешь?
Жюст стоит прямо напротив, настоящий великан, или же это я так уменьшилась? Он улыбается, но какой-то незнакомой, плотоядной улыбкой, ненавижу это выражение лица, которое так хорошо подходит ему сегодня вечером: можно подумать, будто он голоден. Я спрашиваю его: ты голоден? Но он мотает головой, вздыхает, мое замечание ему явно неприятно.
— Давай вперед, — командует он, — мы сидим в самой глубине.
Он идет впереди меня, не взяв меня за руку, и прокладывает путь среди тел, размякших от влажной духоты. «Мы сидим» — но кого он имеет в виду? Иногда его хватает чья-нибудь рука, окликает чей-нибудь голос: Эй, Жюст! Он откликается, словом, жестом, он тут у себя дома, это ясно, а что касается меня, то я колеблюсь, спотыкаюсь, слишком много народу, слишком много миазмов, я уже не знаю, где тут выход, толпа смыкается за нами, море торсов, высоко поднятых рук со стаканами, пламенеющих сигарет-светлячков, временами я теряю Жюста, снова нахожу, он раздраженно оборачивается: «Поднажми, Аньес, поднажми, таким ходом мы только завтра к вечеру поспеем!»
Я любуюсь его статью. Прикидываю, до какой степени принадлежу ему. А он идет вперед, его спина играет мышцами, искушает меня, люди кричат друг другу всякую ерунду, красный бархат душит меня, я с трудом дышу, но все еще жива, потому что вижу его кожу, жива, потому что он говорит со мной.
В глубине клуба узнаю Абеля, сидящего у самой стены. Его щеки лоснятся в тени; он хватает бутылку и наливает мне стакан.
— Твое здоровье, дорогая Аньес!
У него заплетается язык, но он вполне контролирует свои движения. Жюст подталкивает меня к сиденью. Они оба рассматривают меня, потом обмениваются многозначительными взглядами. Что-то от меня ускользает, может, все дело в уровне алкоголя в крови, может, достаточно догнать их?
— Выпей, Аньес, выпьем вместе за любовь, дружбу! — возглашает Жюст. — Выпей и, пожалуйста, не отлынивай, я не хочу видеть ни капли в твоем стакане!
Так что я пью, поскольку он этого потребовал. Жидкость наполняет меня, поглощает, доходит до мозга, мне никак не удается определить, что это за смесь. Абель и Жюст по-прежнему наблюдают за мной; чего, собственно, они ждут? Стакан пуст, ожог распространяется все дальше, мой череп сжимается, даже сидя, я чувствую, что ноги пытаются мне отказать, я слишком отяжелела, тело становится обременительным для себя самого. Абель крутит свои усы, музыка вопит, люди вопят. У Абеля огромные, толстые пальцы, два перстня, тоже толстые, вот-вот лопнут, Абель не переставая улыбается мне, у Абеля огромные, квадратные, почти желтые зубы, Абель похож на лошадь — когда смеется, кажется, будто он ржет.
— Ну что ж, — говорит Жюст. — Ты и вправду находишь ее красивой? Не тощенькой? Аппетитной, да? Ты тоже? А знаешь, что моя Аньес умеет нравиться?
Повернувшись ко мне, он берет меня за подбородок:
— Она нравится, и ей это нравится. Моя Аньес любит меня, а значит, ей нравится любовь. Нравится забавляться с мужиками. Они ей звонят, говорят ей комплименты, заводятся. Она надевает свои красивые платья, новые туфли, и мужикам это нравится. Она меня любит, и это тоже любит. Ну так как, — настаивает он, — ты по-прежнему в деле? Да или нет?
Дым проникает в меня, дым и красный цвет, мое тело сгорает без огня, Ну так как, Абель, ты подумал? Мой мозг включает обратную перемотку: забавляться с мужиками? Ты в деле, Абель? Малая частица моего существа приказывает мне исчезнуть, но мои ноги неподвижны, как две колонны из холодного камня, впрочем, тут уже нет никакого выхода, никаких дверей, нет внешнего мира, нет возможных существований, так ты все еще в деле, Абель?
Абель колеблется, щурится, хмурит брови: пытается размышлять, но слишком пьян; я очарован, говорит он наконец, но все-таки похоже, что с твоей подружкой не все в порядке.
Должно быть, это забавно, потому что Жюст начинает смеяться, дым сгущается, музыка перекрывает его голос, остается только этот образ: немой смех во всю глотку, голова запрокинута назад, грудь сотрясается, он смеется, притягивает меня к себе, обнимает, покусывает мне уши, тискает груди.
— Не правда ли, Мамочка, с тобой все в порядке, ты в полной форме, и ты меня любишь, Мамочка, ты ведь так и сказала, что сделаешь ради меня что угодно, ты это уже сделала, детка, значит, сегодня вечером еще разок докажешь свою любовь!
Он бросает меня на Абеля, я падаю, Абель падает вместе со мной, Жюст трясется от смеха, протягивает руку Абелю, поднимает его, Абель смеется вместе с Жюстом, люди проходят мимо, тоже смеются, говорят друг с другом, не слыша себя, не слушая друг друга, а я, что я могу понять во всем этом?
Я взбираюсь на табурет, Жюст наставляет на меня палец — единственный неподвижный жест в этом бурном море, — потом удаляется и позволяет толпе поглотить себя. Я встаю, рука Абеля на моей спине, вялая, без всякой агрессивности, он ведет меня шаг за шагом, сопровождает, ноты тают, я шагаю, у меня только одна жизненно необходимая функция, я всего лишь тело, люди тают, образуя вал теней, я иду вперед с помощью руки Абеля, держусь на ногах, но как? Мое тело держится очень прямо, мои ноги поднимаются по лестнице, соприкасаясь друг с другом, доводят меня до двери.
Наверху, в углублении входа, нас поджидает утонувший в бархате Жюст и курит сигарету. Абель не видит его сурового, презрительного взгляда, это не важно, он предназначен мне. Мы переступаем порог и поворачиваемся к нему спиной. Я замечаю на миг, как он посылает нам вслед комический поцелуй. На улице холодно, открывается дверца машины, рука Абеля на моей пояснице, Садись, Аньес, пожалуйста, мне щиплет глаза, хотя никто здесь не курит, у меня не гнутся ноги, Садись, Аньес! Абель ублюдок, и мне хочется блевать.
В гостиничном номере Абель важная шишка теребит свои усы. Это он пахнет потом или место так воняет?
Его губы шевелятся, он болтает. Я его не слышу, хотя знаю, что он хочет сказать. Похоже, он обращается ко мне, но на самом деле говорит сам с собой. Он оправдывается, отпускает себе грех, который хочет совершить: он женат и дети есть (вот почему отель), но женат неудачно, он совсем не такой, как можно подумать, он тип искренний, добрый, щедрый, а жизнь так сложна. Он делает вид, будто забыл, почему я здесь, эта мразь делает вид, будто верит, что все это естественно, что таков мой собственный выбор. Ему невдомек, что таких свиней я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Невдомек, что мне все известно о его непомерном тщеславии, о его похабных мыслях, невдомек, что еще совсем недавно я бы его на кусочки порезала.
Я тщетно пытаюсь его ненавидеть. Но во мне не осталось никакой эмоции, никакого чувства, мне нечего дать. Я пустая внутри. Абель делает круг по номеру, огромному и роскошному, это многозвездочный отель, повсюду стекло, ледяная башня, здесь теряются туристы, лифты, приглушенные звуки, люди в униформе, которые шепчут, опуская глаза, Абель рассказывает о своей жизни, расхаживая из угла в угол. Я стою в центре комнаты.
