Где я - Тонг Куонг Валери
Между двумя лирическими фразами, двумя тирадами, Абель предлагает мне шампанского, поесть, чего бы я ни захотела, говорит, это волшебно: достаточно позвонить в обслуживание номеров на этаже. «Икры, Аньес?» Я по-прежнему стою в центре комнаты. Бретелька моего платья соскальзывает сама по себе, вот оно, волшебство. Мое платье само делает свою работу. Мое тело неподвижно, но платье соскальзывает. У меня между грудей черные потеки, тушь протекла досюда.
— Поговори со мной, — просит Абель. — Я так мало тебя знаю.
Мой позвоночник остается прямым и негнущимся, я голая, на мне только трусики и туфли — туфли — и волдыри, красные следы на ногах, боль.
— Я так не могу, — продолжает Абель, бросаясь на постель. — Тебе надо поговорить со мной. Сегодня вечером ты не сказала ни слова, я даже не слышал, как звучит твой голос. Ну, давай. Сделай над собой усилие.
Он нервничает. Хотя у него есть все, что надо, нагое тело, девица в чем мать родила, которая ни на что не жалуется, но нет, ошибочка, потому что он славный малый, чтобы у него встало, ему нужно кое-что другое, надо вложить сюда что-то свое, перепихон — ладно, согласен, но перепихон весьма возвышенный, сентиментальный перепихон.
Я стою посреди комнаты.
— Ты должна знать: Жюст сам мне это предложил. Я сказал, что нахожу тебя красивой и… вот. Он утверждает, что для тебя это не проблема.
«Красивой»? Конечно же, он не сказал «красивой». Наверняка сказал «аппетитной», но это всего лишь детали. Для кого-то, кто наделен состраданием, он почти жалок. Вытягивает руки перед собой, потом скрещивает их на груди, снова начинает ходить широкими шагами. Жалок или смешон — на выбор.
— Ты, наверное, думаешь, что я мерзавец.
Пожалуй, скорее все-таки смешон.
Небо за окном понемногу светлеет. Начинается рассвет, серый, туманный, уныние конца зимы. Я тяжелею, мои лодыжки болят, подламываются.
— Проклятье, — бормочет Абель. — Да шевельнись же ты, подвигайся, сделай хоть жест, это же не по-человечески, так долго оставаться без движения. Можно подумать, живой труп.
Он прерывается. Наверняка только что заметил, что я и впрямь ни жива ни мертва. Проводит себе рукой по лбу, подбирает с полу платье, протягивает мне. В первый раз после того, как я вошла в эту комнату, заглядывает мне в глаза. Края его век увлажняют слезы.
Жалок и смешон.
Он шмыгает носом, как мальчишка.
Мне плевать.
Я натягиваю платье и покидаю отель. Почти шесть часов утра. Дует сильный ветер, проникает в мое тело: я пустая внутри.
Перед моим домом две собаки дерутся из-за остатков мяса среди распотрошенных мусорных бачков. Я иду через раскиданные отбросы, рычание отскакивает от стен, собаки кусаются, вцепившись друг в друга, здоровенные зверюги, течет кровь, лай удаляется, хотя собаки все еще здесь, у моих ног, какой-то тип тоже здесь, видать, ранняя пташка, на другой стороне улицы, его голос вдалеке кричит, вопит, но я едва его слышу, только обрывки, из-за сильного ветра? Он машет руками, кричит: опасно, беги, собаки! По моим ногам течет кровь, мне горячо, кровь между моих ног, опасно, кричит тип, клыки вонзаются, рвут, сотрясают, собаки немые, мое тело из пластика, тип немой, ветер немой, мой мозг слабеет, ни жив ни мертв, разорванная радуга, перемолотая плоть, и потом, наконец, чернота.
Каталки снуют туда-сюда, лежащие трупы, белые маски, синие шапочки, руки в перчатках, склоненные лбы, заляпанные светом, больно, больно, вы меня видите? Слышите? Давайте, надо очнуться, откройте глаза, вы видите мою руку, мадемуазель? Белые простыни, синяя сорочка, голый живот, не оставляйте нас, слепой круг, несчастный случай, жажда.
Можно ли убить что-то уже мертвое?
Я утопала в глубокой пустоте. Антуан казался встревоженным и беспрестанно спрашивал медсестру: «Она слышит? Ей лучше? Когда она сможет нас узнавать?»
Было так трудно открыть рот.
Медсестра наклонилась: «Мадемуазель?»
Антуан вился вокруг моей койки, словно бабочка вокруг лампочки. Франсуа сидел в единственном кресле палаты. Медсестра выглядела усталой, осунувшееся лицо, Антуан постарел, в волосах полно седины, шторы задернуты, это ночь? Почему надо все время дышать и отвечать? Почему они все здесь? Почему колышутся в воздухе? Это еще жизнь, или уже жизнь после жизни? Почему чернота исчезла? Зачем надо было жить?
Пляж, кемпинг, автотрейлеры и гнущиеся камыши. Ветер, песок в глазах. Грязные волосы, солнце, холод.
— Аньес, Аньес…
Он оставляет фразу незаконченной, вздыхает, потом уходит. Франсуа встает, подходит к койке, берет мою руку и в свой черед исчезает. Медсестра ставит поднос на стол:
— Я вас покормлю обедом, мадемуазель.
У меня болит горло, почему я должна страдать?
Я отказывалась двигаться. Продолжала неподвижно лежать, а потом однажды врачи поговорили с Антуаном. Сказали, она поправилась, нет больше ни следа от укусов, она не может вечно здесь оставаться, ей надо вернуться к себе домой. Или же, предложили они, можно обратиться к одному из наших психологов, в другом отделении.
Они хотели избавиться от нас. В первую очередь от меня, но также от Антуана. Я уверена, что он их пугал. Я уловила обрывки их разговоров, они говорили, что это семейка психов. Впрочем, надо признать, что Антуан стал внушать беспокойство. Запущенная щетина, пустой взгляд, он часами сидел в моей палате. Мы не обменялись ни словом: мне было трудно открыть рот.
Регулярно заходил Франсуа. Поначалу тоже молчал. Потом, когда узнал, что я его слышу, рассказал кое-какие новости. Что Антуан снова сел за баранку, правда без особой охоты. Он теперь уезжал только на средние расстояния, зато делал это чаще. Дома проводил время за счетами, лихорадочно считая и пересчитывая, избегая любых развлечений. Несмотря на настойчивость Франсуа, он так и не захотел дать никакого объяснения этому внезапному погружению в дела. Франсуа заметил на это: странный год выдался для вас обоих, столько всего непонятного, столько волнений, столько сложностей.
Похоже, он был решительно настроен заняться нами.
— Ты же знаешь, Аньес, мое терпение неисчерпаемо.
Я поняла, что он от нас не отстанет. Тогда я заговорила. Сказала: хочу вернуться к себе. Антуан подписал бумаги на выписку, а Франсуа довез нас до дома.
Я нашла шкафы раскрытыми настежь, пустыми, вешалки валялись на полу, кругом полно пыли. Постель была не заправлена, заброшена. От Жюста остались только беспорядок и холодный запах. Я долго смотрела на мертвую комнату. Куда он поставил свою сумку? Где теперь живет, где пьет, ест, где шутит без меня? Где спит, не сознавая нашей трагедии? Кто сжимает его в объятиях?
Я подумала о том, что скоро умру, а вместе со мной и наша история. Жюст останется в неведении, потому что не знал, ничего не знал. Быть может, когда после этого пройдет много времени, он в конце концов поймет. Быть может, оценит ошибку. Быть может, тоже будет страдать. В любом случае слишком поздно. Он один будет вспоминать, что мы были созданы друг для друга. Накопит угрызения совести или же отстранится, для меня это уже ничего не изменит.
На кухне, куда я вышла попить воды, появился Антуан. Оперся о край раковины и без всяких предисловий объявил:
— Я знаю, что ты задумала. — Потом добавил несколько упреков, а главное, эту угрозу: — Если ты это сделаешь, то и я тоже.
Неудача моей жизни сделала меня более снисходительной к нему: я не спорила, когда, очнувшись, обнаружила его у своего изголовья. И несмотря на обещания, которые давала себе, все-таки позволила ему играть роль брата-защитника, которая ему так полюбилась. У меня больше не было причины отдалять его от себя, потому что мне было уже нечего защищать. Без Жюста моя жизнь ничего не значила, да и в любом случае подходила к концу. И все же этой последней попытке вмешательства в мою жизнь удалось-таки вывести меня из себя.
