Последний выключает свет - Калинин Сергей
Помыть посуду тоже оказалось проблемой. Залил сковороду холодной водой, поставил чайник. Вдруг страшно захотелось курить. «А не сходить ли к соседу? Супермаркета, понятно, поблизости нет, просить, понятно, стыдно, но случай нетривиальный», — Гурвиц встал, накинул куртку, к вечеру стало прохладнее, и вышел на улицу.
Огляделся, словно впервые здесь оказался. Незнакомые звуки. Новый мир был иным: без монотонного, привычного и незамечаемого гула машин, без отблеска неоновых витрин и рекламных огней, без залитых асфальтом дорог и без высоких, серых, скрывающих горизонт домов, в которых бледными желтыми пятнами светились окна квартир. Лай собак откуда-то издалека, тонкая полоска розового заката над лесом, шелест листьев, поблекших, устало поникших, чуть съежившихся, словно понимающих скорую участь. Двор, заросший, неухоженный, давно забытый и даже не верилось, что он здесь рос. Обрывки воспоминаний, серые, разорванные. Мама, выглядывающая в окно, папа… «Завтра на кладбище схожу. Обязательно. С утра. И покосить во дворе нужно. Лучше бы, понятно, газонокосилку купить, но пока выберусь… Должны руки помнить, ну, как велосипед. Раз поехал, уже не забудешь», — Гурвиц прикидывал план на завтра, выйдя на улицу и вращая головой, вдруг сообразив, что не знает, где живет его знакомый. Точнее, они ведь познакомились, и то, что зовут парня Руслан в памяти отложилось.
В нерешительности остановился, отойдя от калитки метров десять. Из разговора с Виктором Гурвиц уже знал, что чуть дальше живет Ганька, еще через два дома Валерка, лесник. У него семья по местным меркам большая: трое детей, старшему около десяти, жена, родители. И дом большой у них, и хозяйство. Там же, напротив, брат Валерки, Юрик. Этот не пойми кто. Или работает, пока закодированный, или все пропивает, когда срывается. Вон машина у двора стоит. Купил, а почти и не ездил. Права забрали, вот и гниет железяка. Сам Виктор еще дальше, на самом краю. Он в том конце один остался. Вроде как Шурик Грибов приезжает на лето или на выходные. Он тут как дачник обосновался, бойкий малый, по слухам. Батю его Гурвиц хорошо знал, а детей уже не помнил. Кажись, и знакомо все, и не чужой в этих краях, а словно квартирант. Не то, чтобы боязно, а кто-то непривычно. Они-то тут все привыкшие, обосновавшиеся. «Ничего, немного времени, и проще будет», — Гурвиц уже хотел повернуть домой, но заметил смутно знакомую фигуру. Остановился, вглядываясь в сумрак.
— Да никак мы соседями оказались? Приветствую, — стало даже веселее от того, что так удачно он оказался на улице. — А я, вот, обживаюсь.
— Да слышал, — Руслан протянул руку. — Все отсюда, а вы сюда. Дыра редкая, должен сказать.
— Родину не выбирают.
— Вроде, как и не выбирают, а подумать, так и выбирают. Кто как, — Руслан достал сигареты и, взглянув на Гурвица, протянул открытую пачку. — Не вижу радости на лице от вида родимых краев. Здоровье бережем, али как? — Он скорее почувствовал настроение соседа и предложил закурить сам.
— Али как, — с облегчением, что просить не пришлось, Гурвиц взял сигарету. — Муторно на душе. А может? У меня там есть. — Он многозначительно кивнул в сторону дома.
— Поздно, — Руслан тяжело вздохнул. — Пополнил ряды впервые кодированных. Всего-то пара дней как прошло. Рано еще развязываться.
— Жаль. Точнее молодец, — Гурвиц опомнился, что сказал не то. — Не каждый решится.
— Ну да. Мне приезд проще дался. Я в таком запое был, что недели две не мог понять, где нахожусь. Думал, квест такой. Потом, когда очухался, поздно было. Так что акклиматизация прошла успешно, можно сказать, под наркозом.
Видать, у людей трезвых разговор складывается сложнее. Про себя Гурвиц отметил, что прошлый раз проще находились темы. И даже припомнилось, что темы интересные были, и отметил он тогда, как бы не скрывался парнишка от кого. Хотя. От кого скрываться? Не те времена нынче. Хотя…
— Со мной понятно: я интеллигент-неудачник. Решал задачу столетия, мечтал получить премию математического института Клэя, но не получилось. Не то чтобы Перельман обскакал, просто ума не хватило, — Гурвиц докурил и вертел в руках окурок, не решаясь выбросить.
— Здесь без условностей. Урну найти не выйдет, так что бросайте, где придется, — Руслан заметил неловкость собеседника. — Простите не помню, как вас.
— Михаил Моисеевич. Да можно и без формальностей.
— Понятно. У меня проще. На работе запил, с женой развелся, везде выгнали. Все, что нажито непосильным трудом — тю-тю.
— А то давай, заходи в гости. Можно и чаю попить, — Гурвиц не очень хотел оставаться в одиночестве.
— Другой раз, — Руслан уже и готов был согласиться, но почему-то передумал. — Вам отдыхать нужно. Переезд. День тяжелый. Оставить сигарет?
— Возьму парочку. При случае тоже угощу.
— Да не проблема. Свидимся.
Руслан устало пошел домой. У Виктора особо не посачкуешь, так что к вечеру сил не оставалось. И с Леной не получалось поговорить. Точнее, не оставались они наедине, да и словно смущались друг друга. Одно, что с Юлей времени больше проводил. Девочка его уже не боялась и бегала с книжкой, ожидая, пока дядя выкроит минутку и почитает сказку. Или просто погуляет с ней. Других детей ее возраста в округе не было, а потому скучно ребенку. «Бабка вечно занята, мама на работе, сидит одна», — в душе что-то шевельнулась, даже немного пришлось заволноваться, не понимая причину внезапных переживаний. Вдруг представил судьбу девочки здесь, в деревне, и стало зябко. «Не, оно понятно, здесь тоже люди, и они тоже хорошие, но… Ей в город нужно. Чем раньше, тем лучше. В садик, общение, школу нормальную, а не за три километра, зимой на автобусе. Не смертельно, и хуже живут, но…, — оставалось вечное „но“, которое не хотелось формулировать. — Да херня здесь, а не жизнь. Всю жизнь, как раб в поле. В таком ауле туда-сюда, и от волков отбиваться придется. Только я каким боком? Мамаша должна думать. Хотя, что тут думать? На почту в город? Там даже комнату за те деньги не снимешь. И я… А что я? Я никто, и звать никак. Можно расслабиться», — Руслан зло толкнул калитку, которая, скрипнув, отворилась, повиснув на одной петле.
«Кажись, на эту округу как минимум два неудачника есть. Это лучше, чем я один. Не глупый вроде парень. Понятно, что не задержится здесь, но…, — Гурвиц закурил, понимая, что пагубная привычка плотно входит в жизнь. — Расслабился я. Или рукой махнул? Черт его знает. Хреново, конечно, на душе. Непривычно, и как в доме престарелых, где один остался. Кладбище близко, как никогда, тишина, приполз, короче. Неожиданно, но, объективно говоря, исход логичный. А может, лучше взять, стать вредным, гадким, чтобы любить вообще все перестали и тогда помру тихонько, и никто не расстроится. Вздохнут с облегчением, и я хоть напоследок буду понимать, что что-то хорошее в жизни сделал: чувства сберег окружающих. Толку от того, что столько лет прожил? Лучше бы раньше, но так, чтобы ярко. Чтобы улицу назвали, или просто в газете написали, мол отдал богу душу такой-то, и грустит страна. Не. По мне страна грустить не будет. И улицу не назовут. И не сделал я ничего, чтобы было так. Может, Денис чуть попереживает? А я много переживал? Не помню. Переживал, конечно. Но… Сейчас, наверное, больше вспоминаю, чем тогда. Хотя… Не помню. Много не помню. Жаль. Вроде как события в памяти, а эмоций нет. Без них не память, — Гурвиц закурил еще одну почти сразу. — Наверное, автолавка приезжает сюда, раз магазина нет. Нужно не прозевать завтра. Сигарет куплю, конфет тоже надо бы. Может, что почитать?», — Гурвиц скосился в сторону связанной стопки журналов и отмахнулся.
За окном стемнело окончательно, а он так и сидел, задумчиво перебирая в памяти события, которые могли бы изменить жизнь. Уже никто не подойдет тихонько сзади, не обнимет и не скажет, что все будет хорошо. Никто не встретит, не разогреет ужин и не будет ждать рассказа о прошедшем дне. И некого ждать, и не к кому идти, и глупо жалеть самого себя. Жизнь, которая прошла и которой могло бы не быть вовсе. Он жил правильно, но… Это вечное «но» не давало покоя, и на ум невольно приходил старый анекдот, который заканчивался словами: «Живешь ты, сын мой, правильно, но зря».
