Последний выключает свет - Калинин Сергей
Лена поглядывала на часы, ожидая конца рабочего дня. Пришли иные времена, и письма стали большой редкостью. Даже здесь, в деревне, где даже старики уже научились пользоваться телефоном и знали, что созвониться можно всегда, с любой частью света и не думать о том, как это дорого. К тому же, видеосвязь, которая лет двадцать назад казалась чем-то невероятным, стала обыденной вещью.
— Ого. Никак письмо? Это кому? — Галя близоруко всмотрелась в адрес получателя. — Ленка! Так тебе ж.
— Дай, — Лена взволнованно взяла конверт.
— От кого ж это такое? И кто у нас еще так письма пишет-то? И конверт странный, — Галя с любопытством высматривала обратный адрес.
— Официальное, — Лена спрятала конверт.
— И что? Читать не будешь? — теперь в голосе начальницы отделения послышалась обида. — Неужели не интересно?
— Не интересно, — Лена подавила желание немедленно выскочить на улицу или куда-нибудь спрятаться, чтобы спокойно почитать письмо.
«А мое, наверное, не дошло. Я ведь и не спросила даже. Лучше бы не дошло. Ни к чему теперь», — девушка вздохнула и вернулась на свое место. У окошка собралась небольшая очередь, и о том, чтобы прочесть письмо не могло быть и речи. Минут через двадцать Лена даже забыла о нем, а когда вдруг вспомнила, стало немножко стыдно. Словно она забыла что-то очень важное, что-то очень личное, что-то, предназначенное только ей. И сейчас хотелось сказать этому письму, что это просто случайная нелепость и она обязательно прочтет, что она ждала, что просто нужно улучить момент, когда останется одна и когда не будут посторонние, липкие глаза изучать ее реакцию, пытаясь угадать настроение и потом, чуть позже, навязчиво интересоваться, что именно заставило так волноваться.
Но сегодня был главный день месяца в деревне — день выплаты пенсий. Очередь не уменьшалась, время тянулось медленно, хотя обычно, когда работы много, пролетал незаметно. Лена беспокойно поглядывала на часы, с горечью отметив, что придется терпеть до дома.
— А ты так и не читала, что там? — Галя снова не удержалась.
— Дома почитаю. Ничего там нет интересного.
— Ну-ну. Ничего, так ничего, — начальница ехидно улыбнулась.
«Наверное, обратный адрес заметила. Или что-то догадывается. Интересно, откуда? Вот же деревня, каждый норовит нос сунуть, куда не надо», — Лена подавила раздражение и приветливо улыбнулась деду Ивану, который довольно чесал бороду, предвкушая визит в магазин, где возьмет привычную бутылочку «хорошего и недорогого вина», как называл он ту гадость, которую производят для самых небогатых слоев населения.
В автобусе, пролистывая последние новости, от которых последнее время становилось не по себе, Лена с легким раздражением отметила, что не знать и не понимать было бы легче. Легче не видеть, легче не думать, легче быть сумасшедшим, чем знать правду и молчать. Кто-то борется за справедливость, за будущее, верит в идеалы и лишается всего, в надежде, что справедливость восторжествует. Кто-то не сдается, а она… Она тоже не сдалась. И еще услышат о ней. И ее репортажи уже почти готовы, и пришла пора ей тоже выходить на сцену. Пришло ее время.
Домой вошла словно в тумане, погруженная в свои мысли. Юля увлеченно рисовала, мама ушла во двор, лучшего момента было не придумать, и Лена, забыв про остывающий ужин, открыла письмо. В первый момент она даже не видела слов, с легким беспокойством рассматривала ровные строчки. Прикрыла глаза, чувствуя, что страшно переживает. Казалось, что она видит ту камеру, Руслана, склонившегося над листком бумаги, людей, которые подшучивают над его старательностью и раздражением от того, что не получается передать то, что хотелось бы.
«Привет! На первых строках моего письма, спешу сообщить, что все у меня хорошо, — шут гороховый, Лена отметила желание ее подразнить. — Кормят не на убой, так что за это переживать тоже не надо. Но все калорийное, математически выверено и просчитано, вплоть до того, сколько чего на сколько килограмм живого веса. Конечно, твоих блинчиков со сметаной мне не хватает, но зато и лишнего веса не наберу. Люди вокруг хорошие, если точнее, невероятные. Есть чему поучиться, так что времени зря не теряю. Здесь очень чисто, я бы даже сказал, стерильно. Убираемся с хлоркой, так что у микробов шансов никаких нет. Прогулки есть, книги приносят, начинаю думать, что здесь можно жить и, если вдруг задержусь, не грусти — это не то, что может нас расстроить. И знаешь, я часто думаю о тебе. Здесь вообще много времени для того, чтобы думать. И даже не буду говорить, что было бы, если бы встретил тебя лет пятнадцать назад. Наверное, мы могли бы даже не обратить друг на друга внимания. Это сейчас меня не заметить невозможно. Потрепанный, работающий за еду, вечно пьяный — я настоящее украшение нашего маленького уголка в богом забытой глуши. Написать, что я не был таким? Не знаю. Слова, они ведь всегда просто слова. Нужно что-то сделать, доказать, что я не такой, но ведь нужно время. И хотелось бы быть другим: сильным, надежным, дарить уверенность в завтрашнем дне. Жить, на самом деле, не сложно: забыть мечты, вычеркнуть из жизни все то, что терзает и мучает, оставить надежду, чтобы не разочаровываться. Сложно другое: найти себя и понимать, что именно такого тебя ждут. В жизни должен быть второй шанс. И даже третий, четвертый. Не важно, сколько раз придется начать сначала. Я слишком много ошибался и, скорее всего, ошибусь еще не раз. Стану ли я тем, кого ждут? Не знаю. Мечтаю, но мечтать, как известно, не вредно. И все же, самому главному я уже научился: я точно знаю, как выжить. Значит, пришла пора учиться жить.
Поцеловать, даже в письме, слишком ответственно, но удержаться не могу. Если что, потом, когда прочтешь, можешь сделать, как там обычно принято у девчонок. Не помню уже. Некоторые даже обижаются, кто-то возмущается, наверное, или там, даже по физиономии можно получить. В общем, на твое усмотрение. Все нормально. Привет Моисеевичу. Я здесь ненадолго. Скоро буду».
Лена перечитала письмо, улыбаясь, склонила голову, вдохнула запах. Отметила красивый почерк, и то, что не было ошибок. Признаться, последнее особенно удивило. Сложила руки на подбородке, разглядывая в окно серый осенний двор. Нескончаемые домашние дела до позднего вечера. К десяти сил оставалось лишь помыться и доползти до кровати. Последнее время старалась быть активнее в социальных сетях. Появились новые знакомства и даже поступили интересные предложения, связанные с ее профессией. Ведь она журналист, и она должна писать, говорить, доносить информацию. Не было аккредитации, не было имени и издания, от которого она могла бы выступать, но зато появились новые площадки, где она могла реализовать себя, были возможности взять интервью и рассказать о тех, кто никогда не попадет на экраны телевизора. Впрочем, сейчас телевизор не имел былого авторитета. Его роль становилась все меньше, и совсем не обязательно сидеть «на первой кнопке страны», как любили говорить люди, контролирующие медиапространство еще несколько лет назад. Мир изменился и пусть даже сохранил неравенство в классовой структуре, но возможности донести свое слово дал каждому, кто хочет это сделать и кому есть, что сказать.
Открыла ноутбук. Ее посты в фейсбуке собирали много комментариев, но последнее время активность поубавилось. Собственно, последнее время не то что комментировать, ставить лайки, да даже просто подписываться люди боялись. Немыслимо, но стратегия запугивания давала результат. И уж тем более странно, что об этом знали все, и все делали вид, что ничего подобного не существует. Лена анализировала статистику посещения страниц в социальных сетях, отмечала, что популярность растет, как растет и число противников. Их было не так и много, но Лена уже усвоила уроки и в дискуссии не ввязывалась. Здесь не принимались аргументы, и победить наглость в принципе невозможно. «Умные люди ищут истину, глупые отстаивают убеждения», — написал один из поклонников, который, как казалось, не столько интересовался статьями, сколько девушкой. А может, ей просто так показалось.
