Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич

— Опять двадцать пять! Это с какого перепуга?

— Потому что... Повестка висит. И с Ульяной... Кто ее знает, Кирилл. Кто его знает.

— Кирилл перестал рвать зубами мясо, отложил прибор.

— Вы че, фор риал? Это на сколько?

— Ну... Вообще уехать. Совсем.

— Я не могу, па! — засмеялся Кирюха.

— Ну не совсем, — вмешалась Марина. — Не совсем! Пока это все не успокоится...

— Я не поеду никуда, — запротестовал Кирилл. — Вы что, перегрелись, что ли? Куда я поеду?

— Не знаю, куда. Куда хочешь. Можно в Грузию сначала, по проторенной...

— Я не хочу ни в какую Грузию! — улыбка у него так и присохла. — Че мне там делать?!

— Ну не в Грузию, а в Таиланд! На Бали. Сколько вон нашего народу на Бали, — Максим сделал еще один глоток. — И всех все устраивает!

— Не хочу я никакого Бали, блин! Там тухло! Они старчиваются там все! Я не хочу в гриб превратиться!

— Париж, Нью-Йорк, Лондон... Да весь мир открыт, Кирилл! Весь мир!

— Кого я там знаю? Я там никого не знаю! Какой еще Нью-Йорк, ты бредишь, что ли?! — голос у него сорвался.

— Я так это... В качестве примера... — смутился Максим.

— Меня на работу взяли! Я хотел вам сказать... Я думал, в честь этого ужин... Я третий раунд прошел, с заместителем генерального... Меня на двести пятьдесят штук берут! Меня! Берут! И там перспективы...

— Максим опять пригубил.

— Везде перспективы, Кирюх... Тут прошел, и везде пройдешь. Ты у нас мозг...

— Я никуда не поеду, — вдруг другим совсем голосом, жестким, взрослым, сказал ему сын.

— Поедешь, — таким же голосом ответил Максим. — Поедешь как миленький. Или поедешь, или в армию пойдешь.

— Бред! Да сколько можно-то? У меня девушка тут... У меня тут все. Друзья... Чего вы меня выпихиваете?

— Да потому что тут никогда уже не будет нормально!

— Тут и сейчас — окей! Мне все нравится!

— Окей? А мы не хотим тут сидеть и трястись за тебя! — крикнул ему Максим.

— А не надо! Не фига сидеть и не фига трястись! Это ты, ты ссышь! Ты, а не я! А со мной все нормально будет!

— Диана приедет к тебе. Если любит. И вообще... Девушки... Ну, девушки... — впервые сказала слово Марина.

— Ма! Ты-то куда?! Че ты лезешь в наш разговор?!

— Не смей так общаться с матерью! — рявкнул Максим. — Не смей, ясно тебе или нет?!

— Да иди ты на хер, па! Ты-то как сам с ней общаешься? Учить меня еще будет! Сидит бухает сам и еще че-то тут...

Он с отодвинул от себя тарелку со свиными ломтями, подскочил и хотел бежать, но Марина раскинула руки и поймала его.

— Пожалуйста! — попросила она. — Ну пожалуйста!

— Что «пожалуйста»? — загрохотал Кирилл басом. — Что?!

— Это другой был человек, не Кирюша; посторонний кто-то.

— П-пиздюк! — взревел Максим. — Пороху ты не нюхал потому что! Что ты знаешь-то? У нас рефлексы потому что! С рождения! С молоком матери... «Ссышь!» А вашему вот поколению их приобретать еще! Ну ничего, приобретете... Никуда не денетесь!

— Мальчики...

— К-какие на хер мальчики? Посмотри вон, лоб какой! И ни-хе-ра думать не хочет! Трахаться он хочет!

Марина всхлипнула.

— Это просто время такое... Нам надо его просто переждать... Оно не навсегда... Это скоро кончится уже. Скоро, я чувствую. Это не может долго продолжаться... Это противоестественно — то, что происходит. И он долго так не протянет. Он уйдет, или он умрет, и все вернется, все будет, как раньше. Нам просто нужно пересидеть... Переждать. Сберечь себя. Друг друга. Мальчики... Ну я вас прошу.

Кирилла аж передернуло. Он выкрутился из Марининых объятий, выпутался из них, фыркнул. Вырвался в коридор, хлопнул входной дверью. Максим долил себе виски.

— В-вот говно, — сказал он нетвердо.

Марина тоже ушла. Максим поднялся, подошел к окну, приоткрыл его. Зашел теплый летний воздух, сладкая московская гарь. В темном стекле отражался он, Максим — с перекошенной харей.

— Г-говно, — с ненавистью повторил Максим и хлестнул себя по щеке.

Очередь в гинекологию была небольшая: клиника частная, маленькая, Ульяна нашла такую, чтобы на улице ни с кем не встретиться; в чужом районе. Сидела какая-то таджичка, то ли казашка, сидела девчонка какая-то лет чуть не семнадцати, и еще женщина с животом.

Пока свою очередь ждала, Ульяна все в телефоне алмазики гоняла — надо было по цвету и по форме их подбирать, чтобы они рядами обнулялись. Хорошая игра: ни о чем другом не подумаешь, не отвлечешься, не то, что рилсы. В алмазиках Ульяна далеко зашла, даже в топ игроков попадала.

Вот вызвали.

Ульяна одернула юбку, шмыгнула носом. Какой там врач будет? Дзагоев Тимур Михайлович.

Мужчина в возрасте там был, усы черные с проседью, очки как у интеллигента. Приятный как будто, но такой и в фирме какой-нибудь мог директором сидеть, не сказать сразу, чтоб именно врач. Лицо не слишком сочувственное. Это, может, и хорошо.

— Слушаю вас.

— Хочу сделать прерывание беременности, — глядя ему в глаза, сказала Ульяна. — Я вот прочитала, у вас есть вакуумное, одним днем, да? Амбулаторно. Мне нужно одним днем.

— Так-так, погодите, — доктор Ульяну мягкой ладошкой осадил. — Давайте мы хоть пообщаемся с вами для начала. Вакуумное! Вы же понимаете, что там у вас человечек сидит. У него там ручки, ножки, глазки... А вы — вакуумное. Душа у него есть, возможно. У вас какой срок, позвольте поинтересоваться?

— У меня срок шестнадцать недель.

— Сколько?

— Шестнадцать, — повторила ему Ульяна.

— Шестнадцать! Ну вы что! Нет... На таком сроке мы уже точно ничего вам сделать уже не можем, — он заерзал в кресле. — Мы тут только до двенадцатой, дальше нам нельзя. И уж точно там никакое не вакуумное... Там уже аборт-аборт! Но, как я уже вам сказал, мы не имеем права.

Ульяна к этому разговору готовилась. На коленях у нее стояла сумка, она щелкнула замочком, открыла ее.

— Я сверх прайса дам, — сказала она тихо, но уверенно.

— Сверх прайса! Вот вы... Почему вы вообще решили это делать?

— Беременность тяжелая, — ответила Ульяна. — Токсикоз и вообще.

— Ну, знаете! Милая моя... Токсикоз! Мало ли, токсикоз. Это ведь пройдет все, это временное явление. Это точно не повод! И вообще... Шестнадцать недель. У него там и пальчики на руках, на ногах, и выглядит он совсем как человек. Вот такой... — он показал на пальцах. — Сантиметров двенадцать уже.

— Я в курсе. Я интернет читаю.

Снаружи она еще держалась пока спокойно, хотя изнутри колотило по ребрам все злей, все быстрее.

— После двенадцатой недели у нас в стране только по социальным основаниям разрешается...

— У меня социальные основания, — уцепилась за подсказку Ульяна.

— Это какие?

— Мать-одиночка. Отца нет.

— Социальные это знаете, какие? Сейчас урезали перечень очень, — внимательно разглядывая Ульяну, сказал Тимур Михайлович. — Сейчас социальные это только изнасилование. С вами, я надеюсь, ничего такого не происходило?

— Нет.

— А где отец? Ребенка.

— Умер.

— Можно поинтересоваться, при каких обстоятельствах?

— Он на СВО погиб, — произнесла работавшее раньше заклинание Ульяна.

— Врач изменился в лице.

— Мы не можем. Я вас прошу, даже не стоит...

Ульяна запустила руку в сумочку и достала оттуда пачку: сто тысяч рублей. Стянутые банковской бумажной лентой. Дяди Максима деньги, Сашины. Положила на стол, прочла ему надпись на ленте:

— Сто тысяч.

— Тимур Михайлович от пачки аж шарахнулся.

— Вы, наверное, не понимаете, да, девушка? Нас тут всех к губернатору вызывают, инструктируют, что больше это нельзя делать. Всех сказано отговаривать. А тем более от участника СВО! Ну вы что, вы в себе вообще?

— Ульяна пошебуршала в сумочке и выложила еще одну такую же пачку на стол.

— Двести.

— Я не могу, вы что, не слышите меня? У нас проверки идут, нас закроют к черту, если я вдове участницы СВО сделаю аборт!