Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
— А не надо нигде писать. Просто сделайте. Триста тысяч, вот. Хватит?
— Он вскочил.
— Я говорю вам, триста, не триста, тут речь о том, что меня сюда с прокуратурой закрывать придут, что вы меня провоцируете? Прием окончен, спасибо!
Ульяна швырнула ему еще две пачки. Тимур Михайлович посмотрел на них, на полмиллиона рублей на своем столе. Качнул головой вправо, влево.
— Вы не понимаете, какое сейчас время? Столько гибнет мужчин! Не только ведь у вас! Стране нужно восполнять... Программы вот специальные, президент говорит. И это не по-православному тем более. Традиционные ценности, семья... А вы? Вы вот — верующая?
— Ульяну начало трясти.
— Я не хочу. Я не хочу его. Вам сколько надо? Что вы меня тут... Зачем? У меня вот еще, вот еще есть, все, больше нету, чего вам надо еще? Я не хочу его, дальше с ним внутри ходить, я хочу, чтобы вы убрали его, что тут непонятного?! Что?! Уберите это из меня! И мне не надо денег никаких, ничего! Ну что ты на меня уставился? Ты тупой, что ли?! Это мое тело, я хочу его убрать! Вакуум, не вакуум, тебе что, денег мало?!
Доктор сгреб со стола все раскиданные бумажные пачки, отобрал у Ульяны сумку, запихал все внутрь. Схватил ее за руку, дернул вверх, потащил к двери. Она упиралась, но он был сильней.
— Женщина... Спокойно! Тут ни я... Ни вы... Мы тут ничего уже не решаем... Ты меня слышишь? Все! Тихо! Тут от нас ничего не зависит уже!
— Я все равно все сделаю, ты или не ты, думаешь, других врачей нету?! Принципиальный он нашелся! Или ты просто ссышь? Ссышь, да?!
— Все... Все. Извините.
Выпихнул ее в коридор, встал в дверях, весь красный, перегораживая Ульяне путь обратно и крикнул девчонке на ресепшен:
— Катенька... Катя! С этой не бери. Да... Отказалась от приема.
Потом Москву совсем уже разморило, людские потоки обмелели, а все те, кому некуда было ехать в отпуск, слонялись снулые. На выходные Максим с Мариной вяло барахтались на даче, влипнув в безделье, как в переслащенное варенье, и в город не собирались. Но позвонила с работы Галина Игоревна и сообщила, что пришло письмо с печатями. В письме говорилось, что назавтра им назначена прокурорская проверка по жалобам потребителей.
Марине Максим только сказал, что на работе случился очередной форс-мажорчик, собрался и поехал в город. Это как-то стремительно получилось, почти рефлекторно, и только стоя на Симферопольке в потоке других дачников, он вдруг вынырнул на секунду из потока сознания, в котором уже прикидывал, куда девать из магазина все иноагентские издания, и взглянул на это все как бы со стороны. Он же собирался идти до конца, защищая свой ассортимент, сам призывал на свою голову эту проверку и был к ней, кажется, совершенно морально готов. Да он и по-прежнему был уверен, что никаких законов не нарушал, что любой проверяющий неизбежно придет к этому выводу и ничего Максиму предъявить не сможет.
Куда же ты едешь, и зачем?
Слава богу, что хотя бы за день предупредили, — глухо и в диссонанс с голосом разума параллельно бубнил в нем второй голос. А вот представь, если бы они день в день пришли, напугали бы бедную Галину Игоревну, перевернули бы все вверх дном, нашли бы Невзорова, Быкова, Шульман, а вдруг там еще и «Лето в пионерском галстуке» на складе где-то валяется, тогда, вообще, что? Слава богу, что дали возможность навести порядок, припрятать всю запрещеночку, вывезти ее куда-нибудь, прикинуться шлангом.
На время проверки, разумеется, припрятать, строго сказал одним голосом другому Максим. Ну да, на время проверки, разумеется. Просто потому что нет никаких особых причин нарываться, просто потому что незачем привлекать именно сейчас к своему бизнесу, к себе, к своей семье излишнее внимание. Мы же не знаем достоверно, изучают нас сейчас тут, так сказать, под лупой или нет, и не является ли эта проверка частью какой-то большей проверки, правильно? А зачем помогать им, когда наша задача им всячески мешать? Марина, в конце концов, правильно тогда сказала, да и не она это придумала, три поколения советской интеллигенции так прожили — и выжили, и дождались пусть не долгих, но более счастливых времен — что главное это сберечь себя. Ну вот закроют они его магазин, кому от этого лучше будет? Когда утихнет, иноагентами можно будет из-под полы торговать все равно, а на полки так вызывающе их не обязательно выставлять. Но пусть сначала утихнет, конечно.
Конечно, закон на его стороне, но законы меняются каждый день, а их еще в этой волшебной стране научились и задним числом применять, это раз, а два, закон у них только для врагов, как Франко завещал, а если проверяющие захотят, а они захотят — уж наверняка они вместе с этими активистами заявятся, а те им нашепчут — предъявят ему что-нибудь еще что-то никак с книгами не связанное, к примеру, дискредитацию армии, а он и так в уязвимой позиции, зачем искушать? И причем тут страх, страх как раз толкает к иррациональному поведению, к импульсивному, а тут как наоборот, тут чистый рациональный расчет, тут взвешенная калькуляция рисков, это ведь как шахматная партия, в которую Максим играет с гроссмейстером, в ней фигурами можно жертвовать, чтобы партию не проиграть, а стратегии могут быть разные, можно и затягивать, можно ждать, что гроссмейстера другие игроки измотают и он зевнет, совершит оплошность, да и к ничьей при нынешних обстоятельствах привести игру было бы уже отличным результатом.
А потом он уперся в красный сигнал светофора, уже в городе, и протрезвел на секунду. Ну как же не страх, когда именно страх и есть? Чувствуешь, как поджался, чувствуешь, как суетишься, как злишься на этот светофор, что так долго красный горит, что не пускает тебя в твой книжный, будто задерживает, чтобы ты не успел неправильные книги с полок убрать? Что это, как не страх?
Мы переждем, мы пересидим, мы обязательно дождемся, помер тот — помрет и этот, как писали маркером на городской рекламе партизаны фигового подполья, кивнул себе Максим. Вот только будут ли те, кто дождался, теми же, кто надеялся переждать?
А потом загорелся зеленый, и Максим поехал дальше.
Машину бросил криво, с Галиной Игоревной поздоровался деловито, отпустил ее на перерыв, а сам притащил со склада картонную коробку и начал в нее аккуратно, без спешки, держа себя в руках, собирать с полок все сомнительное. Там все хорошие были книги, Максим всегда сам определял ассортимент, полагаясь, в первую очередь, на свой вкус. И он уж точно не собирался их выбрасывать, просто увезти куда-то, да вот хоть на дачу, и там спрятать, укрыть их от прокурорской проверки, от расправы. В этом даже что-то поэтичное, пожалуй, было, если так подумать. Если так подумать.
Ульяна собралась уже ехать обратно в Москву — это в Вологде все гинекологи были запуганные, а в Москве у них за деньги все можно было купить; пока искала, время затянула. Потом маму навестила.
Дождалась, пока она закроет продмаг, двинулись домой. Мама все рассказывала ей про свои огородные дела, за соседей отчитывалась, а сама между делом — Ульяна чувствовала это — все поглядывала на нее так... Как на сироту.
Дошли, поставили чайник. Ульяна зашла в свою комнату, откуда вылупилась. Там все было нетронуто, как будто вот она еще школьница. До начала всей этой дебильной жизни. Легла на свою старую кровать. Встала: тесно.
— Есть покрепче что? — спросила она у матери.
— Какое? Покрепче она собралась! Ишь чего! А рожать кому?
— Не хочу рожать. Не буду.
— Ульяш... Ну вот коньячок есть. Как не хочешь-то?
Ульяна налила рюмку, выпила, сразу еще налила. Мать качала головой, но не спорила. Ждала. Ульяна опрокинула вторую. Опять затошнило. А вот тебе, сука, терпи.
— Я это не хочу тащить все.
— Что тащить?
— Он мне напоминать будет.
— О Саше? — сочувственно спросила мать.
— Обо всем, мам! Обо всем!
— Ну а что теперь делать? Это ведь все было.
— А я, может, хочу, чтобы этого ничего со мной не было, ма-ма!
