Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
— Ну-ну... Тихо-тихо... — мать подошла, обняла ее. — Ну ты мне, мне роди, а я уж буду с ним возиться. Хочется внука потетешкать.
— Мам, ты не слышишь? Он там внутри меня сидит, меня мутит от этого.
— Слышу я все, слышу. Да ребеночек-то, он ведь не только из Саши сделан, он ведь и из тебя сделан, Ульяш, наполовину. Как же ты его... И из меня вот он тоже.
— И что? Что тут хорошего?
Она стала наливать себе третью рюмку, но мать остановила ее. Покачала головой и сказала ей:
— Ребенок тут ни при чем, Ульяна. Его-то за что наказывать?
На первое сентября Татьяну позвали в школу, куда Сашка ходил. На линейку. Сами из ниоткуда взялись, позвонили, пригласили. Сказали, мероприятие торжественное, надо нарядиться. Хотят, мол, почтить Сашкину память.
Витале она за неделю запретила пить, чтобы он к линейке хоть не такой опухший был, чтоб выглядел по-человечески. А сама пошла сделала стрижку и покрасилась еще в рыжий, вроде того, как у нее по молодости было. Потом со Светкой еще долго примеряли в магазине платья, пока не выбрали хорошее. На свадьбу она так не наряжалась, как на эту линейку. Все ж таки событие!
Виталя в брюках и рубашке пошел, отгладила ему, он этих брюк с юбилея не надевал тоже. Причесала, стало вроде нестыдно. Ну вот и пошли.
Школа-то та же была, в которую раньше, до переезда на новую квартиру, и Светка ходила, и Тема. Всех учителей там знали по имени-отчеству за столько-то лет, каждому конфеты шоколадные носили, чтобы к их обалдуям уж не так строго. А все равно — стеснительно было! То дак ведь ты матерью троечника приходишь, просить, а то дак это!
Утро было теплое, летнее почти что, даже листья еще не начали падать. Ковыляли первоклашки с букетами чуть не с себя ростом: девочки с белыми бантами, мальчики с челками, кого-то матери за руку тянули, кто-то плакал. Старшеклассники развинченные курили, матерились, целовались после расставания на каникулы. Давно ли вот и Сашка был таким старшеклассником, в десятый класс шел? А в первый? Тоже ведь вот только-только.
Директриса узнала Татьяну, сама подошла поздороваться — а раньше-то строгая какая была, подойти страшно!
— Так, здрасте. Вы у нас, — она заглянула в списочек, — Саши Лазаренко мама, да? Татьяна Николаевна? И Виталий...
— Геннадьевич. Лазаренки мы, да.
— Ага. Вот сюда, пожалуйста. Тут у нас все родители, у кого сыновья на СВО... Погибли. Скажете, может, слово? Про своего Сашу?
— Ох, да что я скажу-то? Ну ладно уж, скажу.
Сколько-то там еще стояло стариков разного возраста, а некоторые еще и не седые. Кто-то тут был почерневший от горя, а другие ничего, люди разные бывают. Татьяна рассчитывала, конечно, тут одна быть с Виталей, не так приглашение поняла. Но так тоже было правильно, справедливо: не у ней ведь одной Сашку убили.
Подошел какой-то мужчина в галстуке, со значком «Единой России» и еще с Георгиевской ленточкой, покивал им, от горадминистрации вроде прислали.
Построили первоклашек в ряд, они стояли зашуганные, лупали своими глазищами, высматривали мамок в толпе. Открыла линейку директриса, поздравила мелюзгу с началом новой школьной жизни, сказала, что начинается новый важный этап, что школа станет их новой большой семьей. Потом мужчина со значком выступил.
— Дорогие дети! Как вы знаете, сейчас наша страна живет в непростое время. Чтобы вы тут могли спокойно учиться, развиваться, расти, ваши отцы и старшие братья сражаются с противником в рамках специальной военной операции на Украине. Так сказать, на дальних рубежах отражают нападение врага, чтобы он не пришел к нам в дом. Чтобы вы могли спокойно сформироваться, возмужать и тоже стать защитниками нашего Отечества! И вот у нас тут присутствуют родители некоторых, как я понимаю, выпускников вашей школы. Которые пали смертью храбрых, сражаясь за нас с вами. Евгения Борисовна, — обратился он к директрисе, — прошу вас дать слово отцам и матерям этих героев.
Директриса осмотрела родителей и выбрала Татьяну с Виталей, пригласила их встать вместе с руководством перед линейкой. Они постеснялись, но вышли. Сначала слово, как мужчине, дали Витале.
— Геннадий Витальевич Лазаренко! Отец Саши Лазаренко, который вот этим летом геройски погиб... Прошу вас. Как вам удалось воспитать такого замечательного человека, такого патриота, защитника?
Татьяна сразу напряглась, встала в стойку. И не зря. Виталя передернул плечами, сначала не зная, что сказать, но потом решился.
— Ак это. Про Сашку-то. Вот был случай, он как раз еще пацаненком был, вот как тут ребятишки стоят. Помню, они у нас во дворе, вокруг гаражей в войнушку играли... — начал он.
— Уйди-ко хоть! — перебила и отодвинула его Татьяна. — Он не это хочет сказать. Он хочет сказать, что мы лично нашим Сашей очень гордимся. Что мы его таким воспитали с детства. А он всегда был очень храбрый и любил и родину свою, и семью. А мы сами очень благодарны и президенту нашему, и горадминистрации, и Минобороны вот, за поддержку. Потому что нас не бросили. И у нас растет еще сын, а как вырастет, тоже служить пойдет, тут уже куда, потому что вот такая у нас семья. Потому что призвание всякого любого мужчины это защищать свою родину!
Евгения Борисовна захлопала первой, потом и мужчина со значком посмотрел на Татьяну с уважением и тоже захлопал, потом все остальные учителя присоединились, а там уж и родители. И Татьяне стало так тепло, так волнительно, так хорошо, как никогда вообще, кажется, в жизни не бывало.
В Шереметьево приехали двумя машинами: Максим с Мариной отдельно, а Кирюха с Дианой на такси сами. Кирилл настоял. Хотел якобы с ней еще о чем-то поговорить, о чем-то договориться, как будто ему до этого времени не хватило. Хорошая девочка, думал Максим: и провстречались-то без году неделя, а вот, едет его в аэропорт провожать.
Приехали, а там все рейсы задерживаются — из-за украинских дронов небо закрыли. Ну что ж, поставили машину на парковку, зашли в терминал, поздоровались с Дианой, сели в кафе поодаль, чтобы не причинять молодым ненужной неловкости. У Дианы тушь потекшая была, она их стеснялась.
— Что там твоя проверка? Ничего не слышно?
— Ну все так же, Марин, со вчера ничего не поменялось.
Марина вздохнула и дотронулась пальцами до его руки. Он перехватил их, погладил. Бросил взгляд на Кирилла вскользь — тот на отца не смотрел. Они не разговаривали.
Три часа проторчали в аэропорту вот так. И «том-ям» уже поели в «Кофемании». И ассортимент книжных ларьков изучили досконально... А на табло только и писали, что «задерживается». И хотя брали пересадочный рейс с большим лагом, этого лага переставало хватать. Максим начал мандражировать, что билеты совсем пропадут.
— Ну вот не задолбали они?! — не сдержался он, в очередной раз молясь на табло.
— Кто? — спросила Марина.
— Да они, кто. Ну при чем тут гражданская-то авиация? Бейте вон по военным целям, люди-то почему должны страдать?
Она посмотрела на него, но ничего не сказала. А потом наконец сняли тревогу и пришло время прощаться. Подошел к Кирюхе, раскрыл объятия.
— Ну?
Тот покачал головой. Так Максим с распахнутыми руками и застрял. Марина пошептала сыну что-то, тот отнекивался. Ну нет, так нет. Для его же блага, потом поймет. Она расцеловала Кирилла по-русски троекратно, перекрестила и вернулась к Максиму, а Диана подвела Кирюху уже к самому паспортному контролю, очередь отбыла с ним, и только уже перед самой будкой отпустила после долгого поцелуя.
Черт знает, подумал Максим, а может, это настоящая история была, на всю жизнь? Каждая ведь история на всю жизнь начинается с какой-то несерьезной ерунды.
— Следующий, — гавкнула им пограничница из кабинки.
Кирилл еще раз обернулся к Марине, помахал ей: все, мол, идите уже! И отдал свой паспорт. Но Максим не хотел уходить.
И вот Кирилл стоял, что-то на пальцах Диане показывал, улыбался, шутил. Но время все шло и шло, и паспорт ему не отдавали, а на пограничной будке горела красная лампочка. Потом его подозвали к бойнице, он наклонился, и стал из поклона что-то отвечать пограничнице. А ведь пограничная служба к ФСБ относится, вспомнил зачем-то Максим.
