Придуманная женщина - Дерзай Элла
Увы, мне было далеко до прекрасных героических учителей из книг и фильмов, которыми я восхищалась в детстве. Никаких «Больших перемен» и «Вверх по лестнице, ведущей вниз», срочно надо сматывать удочки и исчезать в неизвестном направлении, пока эти вахлаки не свели меня с ума, как нескольких других учителей этой школы. Все педагоги СТШ, кроме сверхчеловеческой директрисы, постоянно дергались и орали на детей и коллег по весьма безобидным поводам. Одна классная руководительница, дерганая мадам с красивыми усиками, как-то накричала на меня лишь потому, что я отпустила ее класс с последнего урока на пять минут раньше. Точнее, не весь класс, а тех, кто закончил писать контрольное задание. Дописали — ушли чуть раньше, чтобы не мешать другим.
Я искренне не понимала, чего от меня хотят. К чему весь этот шум? Пять минут! Не полчаса, не пятнадцать минут — пять!
— Мы отвечаем за этих ур-р-родов во время занятий! Если один из них р-р-решит выйти на улицу через окно, а ваш ур-р-рок еще не закончится, вы будете отвечать за его увечья! И я — как классный р-р-руководитель! Это уголовная ответственность, вы понимаете? — вопила усатая учительница, упирая на «р», а также размахивая руками перед моим лицом и угрожающе оттесняя меня к тому самому окну, в которое неплохо было бы вышвырнуть десяток-другой учеников.
— А часто они выходят через окно? И что будет, если это случится после звонка? Кто тогда будет отвечать-то? — невинным голосом поинтересовалась я.
— Если после звонка — то завуч! Слава богу, не мы! — завопила мегера, проигнорировав первую часть моего вопроса.
И такие инциденты происходили в этой школе постоянно. Завуч по техническим вопросам, болезненно худая особа с тонкими растрепанными волосами и тонкими дергающимися губами, была рекордсменкой по истерикам. Порой ее нравоучительные выступления во время урока слышались даже с другого этажа. А уж если этой чудесной даме, переживающей тяжелый ранний климакс, доводилось уловить посторонний шум в школе во время своего «окна», то пощады провинившимся не было. Каждый раз, когда завуч врывалась в кабинет, где я проводила занятия, я мысленно заключала сама с собой пари на мороженое.
Предметом аутоспора была возможность выбрасывания школьников или даже меня из окна, коль уж в этом учебном заведении так неравнодушны к окнам.
К чести отечественной педагогики, за полгода моего пребывания в СТШ ни одного человека или даже стула, покинувшего здание столь экзотическим способом, не было выявлено.
Однако мысли об окне в какой-то момент стали навязчивыми, и я решила ретироваться из этого места, пока сама не сиганула с подоконника. Тем более денежный вопрос эта работа никак не решала, поскольку с оплатой меня тоже слегка объегорили.
Позорное бегство с преподавательской стези свершилось после одной четверти общения с милейшими Паламарчуком и К°. Я устала от бессмысленной борьбы за детские души, которая не принесла бы мне удовлетворения, даже если бы я вышла из нее победителем. В лучшем случае я бы встретила эту победу равнодушием и апатией, четко осознавая, что делать подростков чище и добрей не настроена.
Видимо, это действительно призвание, и тот, кто вступил на этот путь, следуя голосу свыше, уже не сойдет в сторону.
Я же спрыгнула с подножки этого трамвая легко и весело, поскольку это был мой единственный шанс на тот момент обрести спокойствие.
За два месяца милейшие дети превратили свою учительницу в законченную неврастеничку.
Особенно усердствовал мой любимец Паламарчук, упорству которого мог бы позавидовать любой, если бы оное упорство не было направлено в пустоту.
От выяснения моих семейных обстоятельств — у меня, у других учителей, у учеников, да и черт знает где еще — мальчуган перешел к активной фазе покорения сердца избранницы. На каждом уроке он сообщал о начале нового этапа наших отношений: то выбран ЗАГС, в котором мы поженимся, то церковь, где нас ожидает батюшка (такой хороший батюшка, душевный!), дабы повенчать, то будто бы уже закуплены кольца. В ответ я вручила мальчику Семейный кодекс, велев как следует проштудировать.
К сожалению, это требование оказалось невыполнимым. Подросток настолько был дезориентирован в социуме, что просто не понимал, что от него хотят. Паламарчук радостно схватил Семейный кодекс, засунул в портфель, и больше я эту книжицу не видела никогда. Полагаю, милый мальчик по сей день дрочит на столь интимный подарок, если не выбросил его, не обнаружив иллюстраций из «Камасутры».
Паламарчука нужно было не обществознанию или основам права учить, а прививать навыки бытового поведения.
А это не входило в круг моих интересов, да и обязанности никак не затрагивало.
Играть в героя в тот момент и вовсе не хотелось.
В один прекрасный день я перестала пускать Паламарчука на свои уроки, так как его стиль поведения уже начали перенимать другие восьмиклассники.
Двоек за четверть мне ставить не разрешало руководство, поскольку наличие в журнале подобных оценок будоражило роно, оттуда приходили проверяющие, а их в школе не любили — да и где их любят-то? Помимо феноменальной неуспеваемости, ревизоров интересовали коммерческие делишки директрисы, сдававшей различные школьные помещения под склады для торгашей, офисы маленьких фирмочек и парикмахерские.
Но ко всеобщему счастью, разоблачить эту железно-гламурную женщину не удавалось, и она благоденствовала.
Никому не пожелала бы ее в качестве врага.
Когда я писала в школьной канцелярии заявление об уходе, директриса сочла своим долгом отчитать меня по полной программе.
— Какое вы имеете право бросать детей в середине полугодия? — язвительно поинтересовалась она.
— КЗОТ мне это вполне позволяет, — ответила я почти спокойно.
— А совесть?
— Не просто позволяет, но настоятельно требует исчезнуть отсюда навсегда! К тому же меня позвали в место, где я заработаю сумму, на которую можно жить.
Этот намек ее не смутил. У нас с директрисой были еще и финансовые счеты. Когда я переходила с преподавания в «колледжском» классе на ставку, мне было обещано платить по уже привычному тарифу за количество проведенных уроков. Но потом оказалось, что зарплата моя ничем не отличается от обычной ставки начинающего учителя.
— Договор был другой! — заявила я директрисе. — Я получаю в три раза меньше, чем мы договаривались изначально.
— Не напасешься денег на всех вас по спецтарифу платить, вы должны понимать, что финансовые дела школы не слишком блестящи, а потому я буду доплачивать лишь за два класса колледжа. Остальные пойдут из бюджета.
И вот накануне моего ухода директриса решила изобразить оскорбленную в лучших ожиданиях юную институтку.
— Елена Александровна, неужели вы уходите из-за денег? — возмущенно вскричала она. — А как же учительская честь?
— А нету ее у меня, плохой я учитель, уж простите. Не могу я на ваших ребятишек орать, как другие педагоги.
— На них не надо орать, надо завоевывать их авторитет! — дидактично наставляла меня директриса.
Она единственная во всей школе говорила с детьми спокойно. Но у нее был властный ресурс, и ученички прекрасно понимали, что это последнее место в районе, куда их взяли. И от воли этой красивой и суровой дамы зависит, останутся ли они тут или пойдут работать в четырнадцать лет.
Хотя случалось, когда и эту школу бросали.
— Насчет авторитета я бы вам порассказала кое-что. На мой взгляд, детей надо в первую очередь учить. А они не желают учиться. Вчера у меня зачет сдавала некая девушка Оля, существо с пустой, но красивенькой головой, так вот, она не смогла ответить на вопрос, где находится Западная Европа и какие там есть страны. Я заглянула в журнал на страничку географии. У Оли стояла за четверть пятерка. Угадайте, каким географическим регионом занимались они всю четверть со своим учителем? Западная Европа, конечно. Все страны по очереди. Говорят, у учителя географии огромный авторитет среди школьников. Только кому он нужен, этот авторитет?
