Придуманная женщина - Дерзай Элла
— Не все просыпаются, они же маленькие, а вы что хотели! Операция тяжелая, да-да-да! Мамочка, это не страшно, поверьте! Тогда его положат в реанимацию. На несколько суток, если откачают. Обычно откачивают, а как иначе? Тут хорошие специалисты работают! Не сомневайтесь в нас. Или сынок ваш проснется, но будет плохо дышать. Не у всех легкие справляются! Легкие, знаете ли, штука такая… Сложная штука легкие! Не смогут работать нормально — тоже в реанимацию. Или вот еще…
Я после третьего примерно «или» отключаюсь. Не совсем отключаюсь, но достаточно, чтобы смысл сказанного с трудом доходил до меня.
— Мамочка, вы в обморок собрались падать? — язвительно интересуется врач. — Как же мы тогда вашего мальчугана разрезать будем? Вы же потом ухаживать не сможете за ним, раз такая впечатлительная. Надо держать себя в руках, милая! Сотрудничать с врачами, а не мешать им. Иначе нам работать тяжело.
Потом я узнала, что почти каждая мать в отделении примерно так реагировала на общение с этим анестезиологом, однако он не прекращал хихикать, рассказывая о возможном летальном исходе. Из чистейшего садизма, видимо. Хотя его профессионализм неоспорим, это признавали все — и другие врачи, и родители, чьим детям приходилось иметь дело с этим доктором. Одни считали черный юморок Андросова непростительным и просили назначить другого анестезиолога, другие, как я, терпели эту небольшую слабость, считая ее залогом успеха. Ведь будь все действительно настолько ужасно, вряд ли об этом стоило шутить, казалось тогда мне.
Сейчас я уже сомневаюсь в этой теории, но в тяжелый момент поступила правильно: все же успокоилась и доверилась врачам, пусть и с грубоватыми шуточками.
Но ладно — врач, сладострастно рассуждающий о болезнях пациентов, а мамочки-то сами? Им зачем болтовня о поломках своих чад? Стоит ли усугублять и без того трудную ситуацию? К чему накручивать себя? Как это может помочь?
Мамаша в ответ на «трындец» поджала губы. Нежная какая!
— Зачем хамите мне? Мы же все в одной лодке!
Я не сменила гнев на милость, вот еще. Она первая начала.
— А вы серьезно спрашиваете, что будет? Тогда вам с Василь Иванычем Андросовым надо встретиться срочно! Он с удовольствием доложит о всех осложнениях! Подробно и красиво. Мне вот сегодня рассказал, классно!
Мадам окончательно обиделась, но, подумав пару секунд, предложила пойти покурить, чтобы помириться. Больничные ссоры недолговечны, к счастью. Тут каждый играет свою сложную партию, и лишние ходы никому не нужны. Пришлось последовать за малознакомой тетенькой на лестницу.
Ведь у нее были сигареты!
У меня тогда не водилось своих сигарет. Я вроде как не курила уже давно, бросила еще до рождения Лешки, лишь иногда проблемы на работе вынуждали одну-две сигаретки себе позволить.
Полгода до того, как нас с Лешкой окончательно накрыло проклятущей лимфангиомой, я работала в школе учителем обществознания. Чудесный предмет, один из самых интересных в старших классах! Так мне казалось в бытность школьницей, хотя у нас его почти не преподавали. Приходилось самостоятельно какие-то книжки штудировать, учебнички, брошюрки… И я настолько всем этим увлеклась, что потом пошла в вуз общественные науки изучать.
Хотя, если честно, причина поступления на отделение политологии отыскивается еще в детстве.
В четыре года я безнадежно влюбилась в Ясира Арафата. В садик меня не отдали, мест не было — я жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Детей моего возраста по соседству почти не нашлось, у меня появилась лишь одна подруга тремя годами старше, уже школьница. По утрам она отсутствовала дома, вечерами же делала уроки, а мне было чертовски скучно, и я коротала часы перед телевизором и за чтением книг и газет. По телевизору тогда шла одна программа, мультфильмы показывали пять — десять минут в сутки, но смотреть чего-нибудь хотелось. По выходным прекрасных передач крутили много: «Клуб путешественников» и «Вокруг света», «В мире животных», «Что? Где? Когда?», «Очевидное — невероятное». Они вполне удовлетворяли мою тягу к знаниям. Но вот по будням с интересным было хуже, а потому я смотрела все подряд.
Неясно, почему я запала на «Международную панораму», но это было так. Мне нравилось слушать «интересненькое» о политике и экономике зарубежных стран. Да, я так и объясняла это родственникам:
— Они рассказывают интересненькое! Как же можно не любить это?
С Ясиром Арафатом, моим детским кумиром, не могли сравниться ни снежный человек из «Очевидного — невероятного», ни Юрий Сенкевич, ни Тур Хейердал со своими лодками, ни советские фигуристы на чемпионате мира, ни даже похороны руководителей партии и правительства, которые тоже были неплохи.
Клетчатый платок Арафата был тогда моей самой заветной мечтой. Конечно, мне нравились и другие иностранные политики, в основном из Африки. Я знала их в лицо и по именам, бойко рассуждала о проблемах строительства социализма на Черном континенте и, следует признать это, вела себя крайне непристойно для четырех-пятилетнего ребенка.
Но сейчас африканцы забыты. Не могу вспомнить ни одного из них, а вот Арафат… Когда он несколько лет назад умер, я объявила в своем живом журнале день траура.
Однако, поступая в МГУ, я не думала о клетчатой арафатке. Мне казалось, что интерес к политологии возник спонтанно и не связан с детскими переживаниями.
Сначала я попыталась взять совсем уж неподъемный рубеж: Институт стран Азии и Африки. Но конкурс там чертовски большой, и мне, с вечной неудачливостью и способностью вытянуть именно тот единственный невыученный билет из двух десятков, делать там было нечего.
В свое оправдание скажу, что родители даже обрадовались моему непоступлению, ибо планы чокнутой дочурки изучать язык зулу не слишком их воодушевляли. Проболтавшись пару лет без дела (ведь не считать же, в самом деле, работу в арбитражном суде делом), я рванула на сей раз на философский факультет, решив, что жить не могу без политологии.
Пара курсов и пара лесбийских романов убедили меня в том, что это решение оказалось ошибочным, но отступать было уже некуда. Пришлось делать вид, что я изучаю в университете политологию, а не пью пиво, пишу «гениальные» рассказы и шляюсь по девочкам, а иногда, если повезет, и по мальчикам.
Четыре года развеселой жизни пролетели как несколько дней, а к началу пятого курса я неожиданно для себя вышла замуж за длинноволосого барабанщика, юного и восторженного, и у меня родился Лешка. После завершения кутерьмы с учебой я еще год нянчила грудника, а потом безденежье в семье стало угнетать меня.
Следовало поискать работу, но такую, чтобы не отнимала по десять часов в сутки. Что-нибудь на полставки. И по возможности не связанное с продажей энциклопедий — один приятель предлагал этим заняться, говорил, прибыльное дело — или обзваниванием каких-нибудь бедолаг по телефону.
Я еще не знала о том, что вся приличная работа ищется в Интернете, и использовала его не по назначению — для болтовни со случайными знакомыми.
Не догадывалась я и о том, что вся интересная мне работа связана с написанием текстов, а не с болтовней о чужих.
Мой университетский диплом позволял преподавать политические науки, и стоило директору одной из наших одинцовских школ позвать меня на должность учителя права — так в этой школе называлось обществознание, — я согласилась.
В течение первой своей четверти я «учила» детей действительно праву. Школа, в которую я опрометчиво попала, дает старшеклассникам возможность получить не только среднее образование, но и одну из десятков профессий, по большей части пролетарских. Без всякой иронии! Из нашей СТШ выходили швеи-мотористки, автомеханики, парикмахеры, водители и даже спасатели. Последних потом с удовольствием забирало под свое крылышко МЧС, курировавшее это направление.
Две же специальности были сложные и предназначались для юных интеллектуалов: бухгалтерское дело и юриспруденция. Те, кто получал эти профессии, платили за обучение, а потому их класс назывался «колледжским». Считалось, что там учились детишки умненькие и совсем не трудные, в отличие от большей части школьников СТШ.
