Придуманная женщина - Дерзай Элла
Когда мне предложили преподавать у них право, я просто не поверила своим ушам. В дипломе-то моем значилось «преподаватель политологии», а вовсе не права, о котором я имела весьма смутное представление. Пара семестров на первом курсе — вот и все, что я изучала из юриспруденции.
В ответ на мои вялые возражения директриса СТШ заявила, что все гуманитарные науки одинаковые, детей мне придется учить по конкретным учебникам, а их легко проштудировать и разобраться, что к чему. Мол, опомнись, девочка! Погляди на себя — ты легко осилишь любой предмет. Не зря ж тебя пять лет учили в университете молоть языком.
Сама она преподавала математику, а к гуманитариям относилась как к людям второго сорта.
Моя любимая Мариам тоже была учителем математики. Это один из немногих фактов о ней, что я запомнила. Многое забылось, поскольку всякий раз, слушая ее, я находилась в какой-то странной экзальтации, почти в бреду. Я млела от интонаций, не разбирая слов. Именно поэтому я сейчас легко восстанавливаю в памяти каждый жест и взгляд Мариам, ее голос и запах, который, увы, больше никогда и нигде не встретится мне, но вот подробности жизни своей возлюбленной я позабыла. Меня не слишком интересовало, что она говорит, гораздо сильнее цепляло, как Мариам это делает: как склоняет голову к левому плечу, подпирает щеку ладонью, сжимает ворот халата — единственное, что выдавало ее беспокойство и волнение, — как кивает в ответ на какие-то мои слова. Каждая деталь тех ночных разговоров стоит перед глазами.
Однажды мы пили чай в темноте, и она вдруг сказала — как обычно, бесстрастно:
— Ученики не видели меня уже полтора года. Я планировала выйти на работу в этой четверти, но болезнь Маги опять не позволила. Меня там некому заменить, дети остались совсем без математики. У нас многих учителей нет. А считается, что среднее образование дети получают. Сплошное вранье.
Я стала расспрашивать ее об учениках, о грозненских школах, но Мариам вдруг закрыла эту тему, бросив лишь:
— Школы везде одинаковые. Есть плохие учителя, а есть хорошие. Мне всегда хотелось стать хорошим, с самого детства. Теперь, наверное, уже не получится. Я не смогу относиться к каждому ученику так, как к своему Маги. Я буду думать о сыне, находясь в школе. Тебе кажется, что я спокойная и терпеливая? Хочешь пример с меня брать?
— Да, — ответила я, пораженная тем, что она прочла мои мысли последних нескольких дней.
Она продолжала отрывисто, с внезапно появившимся кавказским акцентом, которого обычно не было:
— Я вижу, ты на меня глядишь, как мои ученики. Восторженно и жертвенно! Только они никогда больше так не посмотрят. И тебе не надо. У меня внутри руины, словно после бомбежки. Я знаю, что так нельзя. У меня есть Амина, муж, мои ученики, могут родиться еще дети. Но иногда знание не помогает сердцу. Оно болит.
В тот единственный раз, когда она открылась передо мной, я не нашла что ответить. Впрочем, насчет природы моего взгляда она ошиблась. Я смотрела на нее восторженно и влюбленно, а отнюдь не жертвенно.
Но я была пристыжена словами Мариам: последние, о ком я думала в больнице, были мои ученики. Точнее даже, бывшие ученики. Я уволилась из школы за несколько дней до начала нашего хаотического путешествия по лабиринту ужасов.
Уволилась, когда четко осознала: преподавание не мое призвание. Мне оно не нравилось настолько, насколько вообще может не нравиться человеку его занятие. На момент увольнения карьера уборщицы или официантки казалась мне более привлекательной, чем обучение детишек тому, что им совсем не нужно.
Да что уж там говорить… Я бы с радостью стала продавать пресловутые энциклопедии!
Немалую роль в формировании моего отношения к работе в школе сыграли мерзавцы ученички из коррекционных классов. Изначально директриса — гламурная пожилая дама в золоте и бриллиантах, обладательница дорогой немецкой иномарки, красненькой красотки, притулившейся во дворе за окном ее кабинета, — обещала, что коррекционные классы мне давать не будут. Когда я успешно отбарабанила четверть, обучая старшеклассников правовым дисциплинам, мне предложили перейти на полную ставку. Мол, справляюсь я отлично, ученики меня полюбили, и даже Дима Иванов, юноша, по непонятным мне причинам постоянно ходивший по классу на первых моих уроках, под конец четверти послушно сидел на месте, глядя мне в рот.
— Я не смогу с вашими восьмыми и девятыми, там слишком трудные детишки. Мама, когда в инспекции по делам несовершеннолетних работала, очень близко с ними общалась. И мне частенько рассказывала об этом. Я — девушка тонкая, нервная, по призванию совсем не педагог. Они меня с ума сведут!
— Что вы, Елена Александровна! Никаких коррекционных классов, только десятые и одиннадцатые. Там ребята хорошие, серьезные! — не моргнув глазом соврала директриса, постоянно испытывающая проблемы с поиском кадров в свою экстремальную школу.
Я не ожидала подобной лжи от холеной стильной дамы с безупречным макияжем и с золотыми цацками в ушах и на пальцах, она казалась серьезной и благожелательной, а потому для меня стало шоком расписание на первую же «ставочную» неделю. Мне все же доставалось шесть часов общения с замечательными асоциальными школьниками, детьми алкоголиков и наркоманов. Некоторые из учеников тоже уже вовсю пили-ширялись, да еще и психические отклонения имели, и я не испытывала особого облегчения из-за того, что отклонения эти были не слишком серьезными — ребятишки все равно меня пугали.
Почти каждый из восьми- и девятиклассников отличался той или иной формой девиантного поведения. Одни кричали на уроках — молчать они просто не умели, другие не могли усидеть на месте — они ходили и прыгали, третьи постоянно мечтали о сексе и не считали нужным это скрывать от окружающих. Эротоманы радовали более других: многим из мужскополых подростков хотелось секса именно со мной, и они это всячески демонстрировали соученикам. В связи с этим мое так называемое преподавание превращалось в опасную прогулку по злачному кварталу, во время которой постоянно приходилось отбиваться от назойливых любителей клубнички.
Один мальчик четырнадцати лет от роду, по фамилии Паламарчук, даже задумал жениться на мне. Сначала он пару недель осторожно щупал почву, выясняя у всех, кто мог владеть подобной информацией, замужем ли я. Узнав, что не просто замужем, но еще и успела обзавестись сыном, Паламарчук на некоторое время успокоился. Возможно, ему не хотелось воспитывать чужого ребенка. Или мальчугана смутил возраст будущей супруги: школьникам сначала показалось, что мне не более девятнадцати-двадцати — до меня у них пару лет вели занятия студентки-второкурсницы из педвузов, — и известие о моих стариковских двадцати пяти они встречали не слишком радостно.
Им хотелось найти в моем лице подружку, как в моих предшественницах Марине и Кристине, но меня подобная перспектива не привлекала. Эмгэушный фирменный снобизм мешал мне поддерживать приятельские отношения с асоциальными типами и двоечниками, собранными со всего района. Даже подумать о таком было страшно. Кристине, предыдущему кумиру этих подростков, едва исполнилось восемнадцать, и она дружила с ученичками по полной: прогуливала с ними уроки («Собираем вещи и тихонько валим отсюда вместе»), ставила хорошие оценки всем («Это такой сильный класс! Пятерки по предмету у половины!»), курила на заднем дворе в кустах, стреляла у своих пятнадцатилетних подопечных сигареты, врала директору при всех, защищая какого-нибудь провинившегося разгильдяя… Конечно же ребятки Кристину обожали и предвкушали во мне нового товарища по играм «в школу».
А нарвались на строгую мрачную особу со склонностью говорить красиво, требовать много и не давать спуску ни в чем.
Однако по-настоящему держать дистанцию с противными детишками я не умела и постоянно страдала из-за этого.
Они хамили просто виртуозно! С невинным видом сообщали, что машина моего мужа, на которой тот подвозил меня по утрам, — полное дерьмо, изображали идиотов, высовывая язык и пуская слюни, отказывались выполнять мои задания, аргументируя это тем, что все равно придется в армию идти, и даже — верх остроумия! — предлагали мне отсосать. Когда я услышала это, окончательно поняла, что педагогика — не мое призвание. Точнее, не так: я осознала, что надо бежать, пока не поздно. После второго предложения отсосать я тресну мальчугана книжкой по макушке, а после третьего — выброшу его в окно и не испытаю из-за этого ни малейших угрызений совести.
